Кабинет выглядел точно так же, как и во время моего последнего визита — та же роскошь, то же ощущение власти и денег, разлитое в воздухе. Только теперь всё это не вызывало во мне ничего, кроме отвращения.

У панорамного окна, спиной к нам, стоял Никонов. Руки были заложены за спину, голова слегка наклонена в сторону, словно он любовался ночным видом на город. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающих огней, и вся его поза — расслабленная, почти ленивая — источала абсолютное спокойствие и уверенность человека, который знает, что контролирует ситуацию.

— Наконец-то, — произнёс он, даже не оборачиваясь к нам, и его голос был таким спокойным, почти ленивым, словно он ждал нас на светский приём, а не после того, как мы пробились через его охрану. — Я начал думать, что вы не доберётесь. Хотя, честно говоря, знал, что доберётесь. Вы оба слишком упрямы, чтобы сдаться на полпути.

Мы замерли на пороге, и что-то в этой сцене было категорически неправильным. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Слишком театрально. Никонов ждал нас. Готовился. И это не сулило ничего хорошего.

— Развернись, — прорычал Вихрь, делая шаг вперёд. — Смотри мне в глаза, когда я буду тебя убивать, сука.

Никонов медленно, словно у него была вся вечность в запасе, развернулся к нам. На его лице играла лёгкая, почти снисходительная улыбка, а костюм был безупречен, ни единого пятна крови, ни морщинки на ткани, словно весь этот хаос внизу его совершенно не коснулся.

— Вихрь, — протянул он, качая головой с показным сожалением. — Мой бывший чемпион. Моя гордость. Мои инвестиции. Знаешь, я действительно верил в тебя. Вкладывал в тебя столько сил, времени, денег. Дал тебе всё — известность, деньги, уважение. А ты… — его голос стал жёстче, — предал меня. Побежал к этой падали Корсакову, как собака, учуявшая кусок посытнее.

— Ты лжец! — голос Вихря сорвался на крик, и он сделал ещё шаг вперёд, его тело дрожало от едва сдерживаемой ярости. — Ты обещал вытащить моего отца из тюрьмы! Обещал мне! Клялся!

— Обещал, — легко согласился Никонов, словно они обсуждали погоду. — И я бы обязательно это сделал. Рано или поздно. Когда пришло бы время. Когда это стало бы выгодно мне. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но ты не захотел ждать. Тебе не хватило терпения. Побежал за первой же более заманчивой морковкой, которую тебе помахал Корсаков. Ты разочаровал меня, Вихрь.

Его взгляд скользнул на меня, и в нём я прочитал холодную оценку.

— А ты, Сокол. Мой последний проект. Такой талантливый, такой перспективный, такой… дикий, — он почти мурлыкал эти слова. — Я мог бы сделать из тебя настоящую легенду. Вывести на имперский уровень. Сделать так, чтобы о тебе говорили в столице, чтобы за твои бои люди платили состояния. Но ты тоже выбрал путь предательства и восстания. Жаль. Искренне жаль.

Я сплюнул кровь прямо на его идеальный персидский ковёр, и красное пятно расползлось по дорогой ткани.

— Пошёл ты, Никонов.

Он поморщился, глядя на испорченный ковёр, словно это была худшая трагедия вечера, но улыбка не сошла с его лица. Наоборот, стала ещё шире, обнажая идеально белые зубы.

— Как грубо, — протянул он, качая головой. — Впрочем, чего ещё ожидать от трущобной крысы, которая всю жизнь рылась в канализации и думала, что грязь — это норма?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как воздух в кабинете изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Словно атмосферное давление внезапно подскочило вдвое.

— Что ж, — Никонов тяжело вздохнул, будто огорчённый отец, вынужденный наказывать непослушных детей, — раз вы хотите делать это по-сложному, придётся напомнить вам одну простую истину.

Воздух вокруг него задрожал. Исказился. Эфир начал собираться, сгущаться, превращаясь из невидимого в почти осязаемый. Я видел, как пространство вокруг его тела буквально рябит, словно летним зноем над раскалённым асфальтом.

— В этом городе главный всё ещё Я!

Вихрь почувствовал угрозу раньше меня. Его инстинкты, отточенные годами боёв, заставили его дёрнуться в сторону, попытаться уклониться от того, что ещё даже не началось.

Но было поздно.

Невидимая волна вырвалась из Никонова, как цунами из эпицентра подводного землетрясения. Она пронеслась через кабинет со скоростью пули, сметая всё на своём пути. Бумаги взлетели со стола, книги вылетели с полок, даже тяжёлое кожаное кресло качнулось от проходящей силы.

И эта волна ударила Вихря прямо в грудь.

Я видел, как его глаза расширились от шока и боли. Видел, как воздух вышел из его лёгких одним судорожным выдохом. Видел, как его тело согнулось, будто невидимый великан вдавил кулак ему в солнечное сплетение.

А потом Вихря просто швырнуло назад.

Не толкнуло. Не оттеснило. Именно швырнуло — с такой чудовищной силой, что он пролетел через весь кабинет за долю секунды, беспомощный, как тряпичная кукла в руках разъярённого ребёнка. Его руки судорожно метались в воздухе, пытаясь зацепиться за что-то, найти опору, остановиться, но вокруг была только пустота.

Время странно замедлилось.

Я видел каждую деталь. Как его спина приближается к панорамному окну. Как стекло начинает прогибаться под давлением его тела. Как появляются первые трещины, расходящиеся паутиной от точки удара.

— ВИХРЬ! — заорал я, делая шаг вперёд, словно мог что-то изменить на таком расстоянии.

Стекло не выдержало.

Оно взорвалось наружу тысячей сверкающих осколков, которые рассыпались в ночной темноте, как звёзды, падающие с неба. Холодный ветер ворвался в кабинет, принося с собой снежные хлопья и отдалённые крики с улицы.

А Вихрь исчез в этой темноте за окном.

Его крик — короткий, полный ужаса и отчаяния — оборвался так же внезапно, как начался, поглощённый ревом ветра и звоном осыпающихся осколков.

Три этажа до земли.

Три этажа падения в зимнюю ночь.

И абсолютная, мёртвая тишина после.

Я стоял, уставившись в зияющую дыру на месте панорамного окна, и ждал звука.

Того самого звука, который должен был прийти через несколько секунд — глухого удара тела о мостовую три этажа ниже. Того звука, после которого уже ничего нельзя будет изменить.

Секунда.

Две.

Три.

Тишина.

Только вой ветра в разбитом окне, шелест снежинок, залетающих в кабинет, и далёкий гул хаоса внизу. Но того звука, которого я ждал с замершим сердцем и холодом в животе — не было.

— Что за… — начал я, делая шаг к окну.

И тут мир взорвался.

Не метафорически. Буквально взорвался хлопком сжатого воздуха, который ударил по барабанным перепонкам и заставил на мгновение оглохнуть. Пространство справа от меня исказилось, сложилось само в себя, словно реальность внезапно решила создать складку там, где её быть не должно, и из этой складки вывалились трое человек.

Кристи.

Голышев.

И Вихрь.

Они материализовались так внезапно, что я даже не успел среагировать. Просто стоял и тупо смотрел, как Вихрь, секунду назад летевший на верную смерть, теперь валится на пол кабинета, хватая ртом воздух и дико озираясь вокруг. Как Голышев ловит равновесие, расставляя ноги пошире. Как Кристи…

Кристи качнулась.

Я увидел это краем глаза и успел метнуться к ней в тот самый момент, когда её ноги подкосились. Подхватил её, не дав рухнуть на пол, и мой мир на мгновение сузился до её лица.

Она была бледной. Настолько бледной, что казалась призраком, материализовавшимся из тумана. Под закрытыми веками бешено дёргались зрачки, словно её сознание металось где-то в другом измерении. Из носа тонкой струйкой текла кровь — яркая, алая, пугающая.

— Кристи! — я тряхнул её за плечи, пытаясь вернуть к реальности. — Кристи, очнись!

Никакого ответа. Её тело обмякло в моих руках, превратившись в безвольную куклу. Я прижал пальцы к её шее, нащупывая пульс, и облегчённо выдохнул, когда почувствовал слабое, но стабильное биение под кожей.