Соколов остановился перед самой дверью и повернулся ко мне всем корпусом.

— За этими дверями всё изменится, — сказал капитан предельно серьезно, заглядывая мне прямо в глаза. — Официально и без права на ошибку. Вас представят всей дворцовой своре как легитимного наследника Белозёрских. После этого сдать назад или притвориться трущобным заморышем уже не выйдет. Вы вступите в игру.

Я уставился на тёмное дерево створок. Массивные, давящие, они глухой стеной отрезали все мое прошлое от того, что ждало впереди. За ними — Князь, вышколенная знать, политические петли и новая реальность, в которой придется выживать не кулаками на ринге, а зубами и хладнокровием.

А за спиной — бесконечные коридоры, набитые людьми, которые только что провожали меня взглядами. Они видели во мне что угодно: символ реванша, удобную марионетку, опасный фактор, досадную ошибку контрразведки или последнюю надежду.

И никто из них не видел во мне Макса. Обычного семнадцатилетнего пацана, который до сих пор до конца не понимал, как его из кровавой уличной грязи затащило на самый верх этого золоченого гадюшника.

— Готов? — сухо спросил Соколов, положив руку на рукоять кортика.

— Нет, — честно ответил я, сжав челюсти.

Капитан едва заметно усмехнулся углом рта.

— Отлично. Значит, мозги ещё на месте.

Гвардейцы синхронно ударили подтоками алебард о мрамор, и тяжелые дубовые створки бесшумно поползли в стороны.

Тронный зал ударил по глазам слепящим светом.

После полутёмной галереи глаза резануло так, будто я резко выскочил из подвала на полуденное солнце. Первые пару секунд впереди всё расплывалось, и я различал только яркие цветовые пятна: синий, красный, золотой. Этот свет лился сверху, из высоченных стрельчатых окон с витражами, и распадался по каменному полу разноцветными бликами. Пятна смотрелись точь-в-точь как пролитое вино в дешёвом кабаке — только размеры тут были такие, словно заведение строили для настоящих великанов.

Когда зрение наконец подстроилось, зал собрался в единую, четкую картинку.

Вдоль стен двумя ровными рядами уходили вдаль огромные колонны из белого мрамора, каждая шириной в три хороших обхвата. Они подпирали высоченные своды, которые были расписаны настолько густо и подробно, что самого потолка под краской было не разглядеть. Наверху кипела своя жизнь: нарисованные полки сходились в битвах, короли принимали венцы, а на бесконечных пирах слуги таскали жареных лебедей на огромных блюдах.

От самых дверей и до глубокого возвышения в дальнем конце зала тянулась плотная красная дорожка. Длиной она была шагов на сорок, не меньше. Я быстро оценил расстояние и мысленно хмыкнул: пройти эти сорок шагов по прямой, когда на тебя с двух сторон направлено сотня чужих, оценивающих взглядов, будет явно потруднее, чем удрать от патруля Серых по скользким крышам в столичных трущобах.

А в самом конце этой дорожки стоял трон.

Если честно, про себя я ждал кучу золота, драгоценные камни размером с кулак, вычурную резьбу и бархатные подушки — в общем, всю ту мишуру, которую обычно рисуют на обёртках дешёвых конфет. Но реальность оказалась куда проще. Трон выглядел как массивное, тяжелое кресло из тёмного, почти чёрного дерева. Никаких побрякушек или вычурных узоров — только отполированные до зеркального блеска подлокотники.

И на этом троне прямо сейчас сидел сам князь Михайлов.

С первой же секунды стало понятно, что передо мной сидел человек, который выжил исключительно благодаря собственной жесткости. Старый, прожжённый мужик, удерживающий власть по одной простой причине — все его прежние оппоненты давно прикопаны где-то за городскими стенами.

На вид ему было лет пятьдесят. Волосы острижены почти под ноль, так что седина проступала на черепе жесткой серебряной щетиной. Через левую бровь тянулся глубокий шрам, давно побледневший и превратившийся в белесый росчерк. На нем был обычный тёмный костюм без единой золотой нитки, чистая белая рубашка, и только на правой руке темнела тяжелая печатка с гербом княжества.

Он сидел абсолютно прямо, по-военному, положив ладони на стёртые деревянные подлокотники. И в этой неподвижности чувствовалось куда больше настоящей силы, чем во всех напыщенных позах Никонова, когда тот рассаживался за своим дубовым столом с сигарой.

Но сильнее всего цепляли глаза. Серые, абсолютно холодные и спокойные. И прямо сейчас эти глаза в упор разглядывали меня.

Вдоль стен, прямо между белоснежными колоннами, замерли люди. Навскидку человек тридцать, точнее считать я не стал. Кругом дорогой шёлк, блеск орденов, золотая вышивка на стоячих воротниках, идеальные осанки и высоко задранные подбородки. Местная верхушка: советники, генералы, старая родовая знать. Все те, кто привык делить власть в княжестве с Михайловым и точно не горел желанием подвинуться ради кого-то со стороны.

Справа от трона, буквально на шаг позади князя, стоял тот самый мужик, которого я заприметил еще на втором этаже. Высокий, широкоплечий, с проседью в волосах. Он перехватил мой взгляд и губами изобразил едва заметную, сдержанную ухмылку — точь-в-точь такую же, как пару минут назад у окна. Так смотрит хищник, который уже мысленно посчитал, за сколько минут он задерет нового соперника.

И раз этот тип стоит прямо за плечом у правителя, значит, перед нами не рядовой придворный, а кто-то из ближнего круга Михайлова.

Я отложил эту мысль на потом.

— Матвей Белозёрский! — размашистый голос Соколова моментом взлетел к расписным сводам и гулким эхом покатился по всему пространству, отскакивая от белого мрамора. — Последний наследник императорского дома Белозёрских. Прибыл на аудиенцию к Его Сиятельству князю Михайлову.

Тишина в помещении мгновенно стала насколько плотной, что в районе третьего ряда отчетливо прозвучал сухой скрип чьего-то кожаного сапога.

Я сделал первый шаг на красную суконную дорожку. Затем ещё один.

Каждый шаг отзывался от пола низким, тяжелым гулом, словно под ногами лежал не мягкий ворс, а тонкие доски над глубоким колодцем. От этого звука внутри всё неизбежно поджималось…

Давай Макс… спина ровно. Подбородок чуть вверх. Пальцы расслаблены, в кулаки не сжимать. За свою жизнь я сотни раз пробивался сквозь плотные чужие толпы. Проходил через рыночную давку, где карманники на ходу пробуют срезать твой кошелек. Продирался сквозь вонючий подвал «Морского Дьявола», когда три сотни глоток вокруг ревели: «Убей его!». Но ни разу в жизни мне не было настолько некомфортно, как на этих сорока шагах по мягкому ковру.

Там, на улице, от тебя всегда хотели понятной вещи — твоей крови или твоих денег. А здесь эти молчали, и я понятия не имел, что именно они задумали. Это неизвестность давила сильнее любого открытого нападения.

Я дошёл до края красной дорожки и замер у самого подножия.

Перед ногами поднимались три широкие каменные ступени, дальше — небольшое возвышение и сам трон. И вот тут в голове вспыхнул неприятный вопрос: а что делать дальше? Кланяться до земли? Становиться на одно колено? Или просто стоять истуканом? Ни молчаливый камердинер Пётр, ни капитан Соколов за все четыре дня не удосужились объяснить, как именно должен вести себя чудом выживший наследник престола перед князем, который дал ему приют.

Впрочем, князь решил эту проблему сам.

Он неспеша поднялся с кресла, а затем спокойным шагом спустился по трём ступеням вниз, встав со мной на один уровень.

Вблизи он оказался выше меня почти на целую голову, и чтобы удерживать прямой визуальный контакт, мне пришлось чуть задрать подбородок.

Михайлов разглядывал меня долго и абсолютно молча. Его серый, тяжелый взгляд медленно прошёлся по моему лицу, на пару секунд зацепился за белесый рубец над бровью, опустился на аккуратно забинтованную ладонь — память о разбитом стекле в ложе Корсакова, — и снова вернулся к моим глазам.

— Похож, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо и негромко, исключительно для нас двоих. — Глаза отцовские. Подбородок матери.