А в следующее мгновение князь сделал вещь, которой явно не ждал ни один человек в этом огромном зале.

Михайлов слегка наклонил корпус и коротко склонил передо мной голову.

Князь Ростовский, единоличный хозяин этого города, княжества и всех подданных, только что отдал дань уважения семнадцатилетнему пацану, который ещё час назад путался в шнуровке и понятия не имел, как завязывать галстук.

— Ваше Высочество, — разнеслось по залу.

Михайлов выпрямился и медленно протянул ко мне руку ладонью вверх — точь-в-точь как тот майор на приграничной заставе, когда требовал у Голышева документы.

— Амулет, Ваше Высочество, — прозвучало спокойно, но непреклонно. — Прошу вас.

«Прошу». Будто у меня тут имелся хоть какой-то выбор.

Я залез под воротник и выудил наружу цепочку. Серебряный полумесяц лёг на ладонь привычным, почти живым теплом.

Князь не торопился к нему прикасаться. Он лишь осторожно положил два пальца на самый край металла, медленно провёл подушечкой по вырезанной гравировке и отвёл руку обратно — предельно аккуратно, будто перед ним лежала древняя реликвия, в существовании которых он сам до конца не верил.

А затем Михайлов развернулся к залу и повысил голос, обращаясь уже ко всем присутствующим:

— Перед вами родовая реликвия дома Белозёрских, — громко, на все мраморные своды, произнёс он. — Тридцать лет назад я своими глазами видел этот амулет на груди Императора. Подделать его невозможно, обмануть — тем более. Этот артефакт не откликается на уловки или чужую силу. Он признаёт только один доказательство — кровь законного наследника рода.

Князь снова бросил на меня короткий, требовательный взгляд и тихо, уже для меня одного, добавил:

— Покажите им.

Я привычным движением достал из-за пояса узкий кинжал, чиркнул остриём по подушечке большого пальца, пуская каплю крови, и прижал её прямо к серебряной поверхности полумесяца.

Металл мгновенно впитал её — и артефакт ответил без малейшей задержки.

Из самого центра амулета в мрачный зал ударил чистый, ослепительный золотой свет. Ровное, густое сияние пробилось сквозь мои согнутые пальцы, залило ладонь, лёгло на лацканы тёмного костюма и поползло дальше — по красной дорожке прямо к ногам первого ряда знати. Амулет пульсировал точно в такт сердцу: каждый золотой толчок совпадал с ритмом в груди.

Натянутая тишина наконец лопнула.

Произошло это без громких криков, а сотней мелких, одновременных звуков: кто-то сдавленно охнул, у кого-то со звоном качнулись ордена, прошелестели шёлковые юбки, а паркет у стен сухо скрипнул под чьим-то осторожным шагом назад. Женщина в первом ряду судорожно зажала рот ладонью. Седой генерал с тяжелой орденской колодкой во всю грудь медленно стянул перчатку и застыл, не сводя глаз с золотого сияния.

Местная элита ждала самозванца или подвоха, а получила прямое, неоспоримое доказательство крови.

Пока подданные давились воздухом и отводили глаза от яркого света, Михайлов смотрел вовсе не на амулет. Он смотрел в упор на меня. В его серых глазах не проскочило ни тени удивления или трепета — только удовлетворение прагматика, которому принесли товар ровно того качества, на которое договаривались.

— Достаточно, — мягко, почти полушепотом произнёс Михайлов.

Я привычным движением смахнул остатки крови с серебряной поверхности тыльной стороной ладони. Без прямого контакта свечение тут же потеряло силу, быстро подернулось дымкой и за пару секунд окончательно угасло, превращая артефакт обратно в обычный тусклый кусок металла.

Я сунул цепочку обратно под воротник гораздо быстрее, чем того требовали местный этикет и приличия. На улице точно так же, без лишних задержек, прячут неожиданную крупную выручку глубоко во внутренний карман, едва вокруг начинает сгущаться слишком много чужих и любопытных ротозеев.

Убедившись, что амулет скрылся из виду, князь отступил на шаг назад, плавно развернулся корпусом к замершему залу и вскинул правую руку. И вся эта шёлковая суета вместе с глухим шорохом вдоль стен оборвалась в ту же секунду, словно её аккуратно и напрочь резанули заточенной бритвой.

— Матвей Белозёрский! — голос Михайлова прозвучал неожиданно густо и объемно: он не кричал, но его тон легко доставал до самых дальних мраморных колонн. — Единственный, кто выжил из рода, который Демидовы вырезали до последнего младенца. Тот, в чьё спасение мы до последнего верили!

А в следующее мгновение мужчина из первого ряда неожиданно опустился на колено, увлекая за собой второго и третьего, отчего по залу словно прошла неравномерная волна. Одни валились на паркет сразу, пока другие неуверенно оглядывались по сторонам, а отдельные фигуры и вовсе продолжали заворожённо стоять.

Мой взгляд зацепился за старика у первой колонны, застывшего ближе остальных к трону. В своём чёрном камзоле с серебряным шитьём, сутулый и со ссохшейся шеей, обрамлённой белым пухом, он ронял крупные слёзы с самой первой вспышки амулета, даже не пытаясь их смахивать.

— Граф Орлов, — тихим голосом уронил князь, перехватывая моё движение глаз и фиксируя каждую мелочь, пока старик тянул ко мне дрожащую руку. — Служил советником вашего деда. И, как считается, был его близким другом…

— Матвей… — выдохнул граф через перехваченное горло, когда его голос окончательно сорвался на сип. — Господи… Мы же тебя… Мы все…

Слова так и застряли у него в гортани, когда он закрыл лицо ладонями, пряча заходившиеся ходуном плечи.

— А это генерал Петрушев, — князь чуть повёл головой назад, указывая на мужика с ранней сединой за своим плечом, так и не обернувшись к нему лицом. — Глава моей разведки. Если Вашему Высочеству понадобится узнать, что, где и с кем спит, спрашивайте у него. Он всё знает. Ну или узнает в самые короткие сроки.

По залу прокатился короткий, осторожный смешок, идеально отмеренный для шутки начальства, однако сам Петрушев даже не улыбнулся. Он лишь склонил голову ровно на столько, сколько требовал жесткий этикет, без единого лишнего вершка, и снова впился в меня глазами.

У третьей колонны застыл тип лет тридцати, и мы с ним выглядели почти как близнецы: тот же тёмно-синий костюм, только у него — без серебра. Худой, сухой, с узкой рожей и короткой светлой стрижкой. Руки на груди крестом, взгляд сквозь стены, и опускаться на колени передо мной явно не собирался.

Вокруг него стояли ещё пятеро или шестеро молодых дворян. Они тоже не стали опускаться на колено и не выказали мне ни капли уважения. Просто застыли за его спиной, показывая, что держатся вместе.

— Барон Волконский, — в голосе князя впервые проскользнули строгость и предостережение. — Глава торговой гильдии. Молод, амбициозен и весьма перспективен. Будьте с ним осторожнее, Ваше Высочество, и постарайтесь не ссориться. Хотя бы первое время…

Волконский перехватил мой взгляд и едва заметно дёрнул уголком рта. Его светлые, водянистые глаза быстро оценили меня с ног до головы, ненадолго задержались на моих пальцах, которые я не знал, куда пристроить, и снова вернулись к лицу.

В его взгляде без всякого дара и магии читалась предельно простая мысль: «Уличный выскочка. Посмотрим, через сколько дней тебя здесь сожрут».

Точно так же на меня смотрели всю жизнь: барыги на рынке, легавые в подворотнях и сытые мажоры в чистой одежде, которые обходили меня на улице по широкой дуге. Этот оскал превосходства я не перепутал бы ни с чем на свете.

По крайней мере, тогда мне так казалось.

Князь поднялся обратно на возвышение, но садиться в кресло не стал. Он встал перед троном, заложил руки за спину и заговорил уже не со мной, а с залом. И вся знать моментально затихла, вслушиваясь в каждое слово.

— Прошло не так много времени с того момента, как Демидов поднял руку на законного государя… — загремел его голос над молчащей толпой, — И всё это время Ростовское княжество не признает узурпатора, за что платит кровью за северных границах. Мы похоронили императора. Мы похоронили императрицу, цесаревича и всех, кого они любили. И думали, что вместе с ними хороним надежду.