Он замолк на пару секунд, давая знати переварить и проникнуться его словами.

— Но сегодня, — князь чуть повысил голос, — судьба вернула нам выжившего. Матвей Белозёрский, я признаю вас законным наследником престола Российской империи. Ростов даёт вам кров, защиту и свои мечи. Пока у нас есть кому держать оружие, ни один демидовский пёс к вам не подберется. Я обещаю!

Зал буквально взорвался грохотом.

Хлопала далеко не вся толпа, но эхо от ладоней так резко ударило в высокие мраморные своды, что у меня на секунду заложило уши.

Старик Орлов остервенело бил в ладоши, даже не пытаясь подняться с колен, а крупные слёзы катились по его щекам уже в три ручья, теряясь в сухой бороде. Генерал Петрушев за плечом князя хлопал совершенно иначе — сухо, без единой лишней эмоции на лице. У дальних колонн офицеры и военные в форме рявкнули громкое, раскатистое «Слава!», и этот выкрик моментально подхватила остальная толпа, превращая его в единый гудящий гул.

Даже те родовитые дворяне, которые еще минуту назад сомневались и косились на соседей, теперь судорожно и ревностно забили в ладоши. Делали они это вовсе не от великой радости или любви ко мне. Всё было куда проще: оставаться с кислым выражением лица на глазах у князя прямо сейчас означало открыто записать себя в список нелояльных. А дураков, готовых бросать вызов Михайлову, тут явно не водилось.

Кроме Волконского и его людей.

Барон всё так же неподвижно стоял у третьей колонны, скрестив руки на груди и всем видом демонстрируя полное равнодушие. И вся его шестёрка молодняка повторяла за ним каждое движение — они застыли ровной стеной и даже пальцем о палец не ударили, выказывая мне молчаливое пренебрежение.

И ещё была женщина у высокого окна.

Я зацепил её взглядом только сейчас, хотя стояла она на самом видном месте — прямо в косом столбе синего света, падающего сквозь цветной витраж. Складывалось ощущение, будто её поставили туда специально для красоты и контраста. Высокая, стройная, лет двадцати пяти на вид, она была одета в строгое тёмно-зелёное платье без единой драгоценности или лишнего шитья. Темные волосы были уложены в сложный, тугой узел, полностью открывавший длинную белую шею.

У неё было безупречно красивое, тонкое и породистое лицо, вот только от него веяло таким холодом, как от колодезной воды в январский мороз. Её голубые глаза брезгливо фиксировали каждое моё движение — именно так смотрят, когда посреди парадного зала вдруг выбегает подвальная крыса и нахально встаёт на задние лапы, привлекая к себе внимание.

— Княжна Елена, — негромко шепнул капитан Соколов за моим плечом, практически не двигая губами и продолжая смотреть прямо. — Единственная дочь князя…

Я молча зафиксировал эту деталь в голове и тут же сложил картинку. Если у Михайлова больше нет детей, а перед нами единственная дочь, значит, именно она метила на место главного наследника и правила бы всем этим княжеством. Появление законного цесаревича, за которым стоит законный престол империи, ломает ей абсолютно всю игру. Очевидно, что сдавать свои позиции без боя эта девица не станет, и впереди от неё меня ждёт огромный ворох проблем.

Князь медленно поднял правую руку, и грохочущие аплодисменты в зале тут же срезало, будто их выключили по команде.

— Его Высочеству необходимо время, чтобы прийти в себя, — ровным, увесистым голосом произнёс Михайлов, перекрывая наступившую тишину. — Ему будут выделены лучшие покои, наставники, охрана и всё то, что полагается по праву рождения наследнику империи. Мы вернём ему абсолютно всё, что у него отняли.

Он выдержал весомую паузу, давая залу впитать каждое слово, после чего добавил:

— На этом аудиенция окончена. Завтра в это же время мы продолжим наш разговор, Ваше Высочество.

Михайлов повернулся и в упор посмотрел на меня. Этот контакт длился всего секунду, не больше, но за этот короткий миг в его стальных серых глазах я прочитал то, о чём он промолчал перед толпой знати. Никакого реального уважения к «Высочеству» там не водилось и близко. В этом взгляде читался холодный расчёт хозяина: перед ним стояла редкая, безумно дорогая и стратегически нужная вещь. Но всего лишь вещь.

Соколов аккуратно тронул меня за локоть, давая ненавязчивый знак, что пора медленно пятиться к выходу, как того требовал строгий дворцовый этикет. Я прекрасно знал это правило и понимал, что к князю ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной, вот только пресмыкаться перед ним и с первого же дня изображать из себя послушную ручную марионетку я точно не собирался.

Поэтому вместо того чтобы сделать угодливый шаг назад, я остался стоять на месте со совершенно прямой спиной, открыто выдерживая тяжелый взгляд Михайлова и не склонив головы ни на один миллиметр.

— Благодарю за приём, Ваше Сиятельство, — произнёс я ровным, чеканным голосом, разнесшимся по всему помещению так, чтобы мои слова отчетливо услышал каждый присутствующий в этом зале.

После этого я без тени суеты развернулся к княжескому трону спиной и направился к тяжелым дубовым дверям спокойным, размашистым и уверенным шагом уличного бойца.

В то же мгновение эхо аплодисментов сменилось звенящей, мёртвой тишиной, от которой воздух в помещении словно мгновенно застыл и натянулся до предела. Вся родовитая знать, седые генералы и сам Михайлов буквально опешили от подобной дерзости: какой-то уличный выскочка только что на глазах у всех демонстративно растоптал придворный протокол, давая четко понять, что плясать под чужую дудку он не станет. Напряженная пауза зависла над толпой, грозя прямо сейчас перерасти в открытый скандал и сорвать всю торжественность момента.

К счастью для всех, капитан Соколов мгновенно среагировал и спас ситуацию.

— Слава цесаревичу! — во всё горло рявкнул он по-командному громко, напрочь перекрывая этот давящий и опасный вакуум.

Толпе только это и требовалось, чтобы наконец-то выплеснуть накопившееся напряжение. Стоявшие у дальних колонн офицеры моментально подхватили этот клич своими лужёными глотками, следом за ними судорожно и ревностно забили в ладоши перепуганные дворяне, и новый раскатистый гул аплодисментов с прежней силой заполнил всё пространство, окончательно размазав мой дерзкий демарш и закрыв назревавший скандал.

Тяжёлые дубовые створки переднего входа захлопнулись за нашей спиной с глухим щелчком, напрочь отрезая нас от княжеского трона и ревущего зала.

Мне выделили покои на третьем этаже западного крыла дворца, и капитан Соколов, пока вёл меня по бесконечным коридорам, дважды как бы между прочим обронил слово «временные», словно искренне опасался, что я успею пустить здесь корни.

Выделенное мне жильё состояло из двух просторных комнат.

В гостиной уже весело трещали берёзовые поленья в широком камине, манили к себе два глубоких мягких кресла и изящный стол на гнутых ночных ножках, а пол покрывал ковёр такой чудовищной толщины, что по нему можно было безнаказанно ходить босиком в самый лютый зимний мороз. В спальне же возвышалась огромная кровать под помпезным балдахином, на широком матрасе которой в лучшие времена уместилась бы вся наша банда, да ещё и осталось бы полно места для какой-нибудь уличной собаки.

Вытянутые окна до самого потолка были прикрыты тяжёлыми бархатными шторами, за которыми открывался шикарный вид на центральную площадь: бронзовый конь, вздыбленный над гранитным постаментом, кольцо уличных фонарей и уходящая вниз к реке широкая улица, утопающая в бесконечных россыпях городских огней.

— До самого утра Вашему Высочеству крайне настоятельно рекомендуется оставаться внутри этих комнат, — строго произнёс Соколов, застыв у самого выхода. — Исключительно ради вашей же собственной безопасности.

— Я выслушиваю эту сказку уже четыре дня подряд, капитан, — спокойно заметил я.

— Стало быть, отлично запомнили порядок, — всё так же невозмутимо кивнул он и затворил за собой массивную дверь.

Звук его удаляющихся шагов вскоре затих в глубине коридора, однако другие шаги — тяжёлые, отлаженные, с характерным армейским скрипом сапог — никуда не делись и замерли у самого порога.