Я осторожно приоткрыл дверную створку на ширину ладони и быстро оценил обстановку: снаружи встали часовыми двое рослых солдат, и у каждого поверх мундира на кожаном ремешке болталась медная штуковина, напоминающая толстый компас без стрелки. Точно такие же блокираторы мне уже доводилось видеть в тюремном изоляторе. Приборы, сделанные специально для контроля над такими, как я.

Я тихо закрыл дверь, понимая, что клетка лишь сменила адрес и разрослась в размерах, но ничуть не изменила своей истинной сути.

Да уж… надо будет с этим что-то делать.

Служанка постучала ровно в семь вечера, и я тут же подумал, что Пётр нисколько не соврал — в мои покои действительно отправили бывалую и проверенную работницу.

На пороге стояла женщина лет сорока, плотная, низкорослая, с гладко зачёсанными седеющими волосами и совершенно непроницаемым лицом, на котором абсолютно ничего не читалось. Ни наивного любопытства, ни смущения, ни того откровенного голодного блеска, с которым на меня заглядывались утром. Женщина лишь слегка присела в коротком, отработанном до автоматизма реверансе, представилась Марфой и за весь остаток вечера больше не уронила ни единого лишнего слова, которое не касалось бы её прямых обязанностей.

Марфа молча поставила на стол тяжелый поднос с ужином — наваристый бульон, сытное жаркое, свежий хлеб и кувшин с холодным морсом. После этого она без лишней суеты взбила подушки на кровати, подбросила сухое полено в трещавший камин и аккуратно развесила в гардеробной ещё два новеньких костюма. Как выяснилось, их тоже успели скроить точно по моим мерам, и я в очередной раз поразился тому, как оперативно и размашисто здесь всё подготовили, пока меня четыре дня подряд мурыжили на допросах.

В самом конце Марфа аккуратно внесла в комнату стопку моей простой домашней одежды — тщательно выстиранной, отглаженной до идеального состояния и сложенной настолько ровно, что по её прямому краю можно было смело выверять геометрию. Она тихо опустила вещи на стул, присела в привычном реверансе и молча вышла из покоев.

А в начале второго часа ночи в дверь негромко постучали.

Стучали осторожно, ровно три раза, выжидая между ударами весомую паузу. За пару секунд до этого за дверью отчетливо скрипнули тяжелые армейские сапоги часовых, и один из солдат произнёс вполголоса с явным почтением: «Ваше сиятельство».

Сиятельство. В начале второго ночи, без сопровождения лакеев, без официального доклада и без пышной свиты. Титулованных сиятельств в этом огромном дворце хватало с избытком, вот только за весь сегодняшний бесконечный день на меня по-человечески посмотрел один-единственный человек.

— Войдите, — громко сказал я, подняв голову.

Тяжёлая дверная створка бесшумно приоткрылась, и в полутёмную комнату перешагнул граф Орлов.

Он пришёл абсолютно один. На старике висел всё тот же строгий чёрный камзол с изысканным серебряным шитьём, в котором он стоял в парадном зале. Вот только застёгнута одежда была наспех и криво — нижняя пуговица явно проскочила мимо своей петли, давая четко понять, что старик собирался у себя в темноте и в дикой спешке. Под мышкой он бережно сжимал какой-то плоский предметов прямоугольной формы, тщательно завёрнутый в отрезок тёмного бархата.

Орлов аккуратно прикрыл за собой дверь до упора и на несколько секунд замер у порога, напряжённо прислушиваясь к звукам затихающего коридора.

— Простите меня за столь поздний визит, Ваше Высочество, — тихим, хрипловатым голосом произнёс он, слегка склонив голову.

На мне была мятая рубашка, босые ноги утапливались в мягком ковре, но старик даже не взглянул на этот убогий вид. Его глаза были прикованы исключительно к моему лицу — точно так же, как и днем в тронном зале, когда он стоял передо мной на коленях.

— Садитесь, — спокойно предложил я, указав на глубокое кресло напротив.

Он устало опустился в кресло у трещавшего камина, судорожно цепляясь дрожащими пальцами за резной деревянный подлокотник, и осторожно переложил бархатный свёрток к себе на колени. Я сел в кресло напротив, опёрся локтями о колени и приготовился слушать.

В камине постепенно дотлевали поленья, подброшенные Марфой, и красный отсвет углей играл на морщинистом лице графа. Старик молчал очень долго, натянуто и тяжело, так что я уже успел подумать, будто он передумал говорить и пожалел о своём визите. Но тут он наконец тяжело вздохнул и поднял на меня уставший взгляд.

— Я лежал у себя в покоях и час боролся с собой — идти к вам или нет, — тихим, но предельно отчётливым шёпотом заговорил Орлов. — А потом остро осознал: если не приду сегодня, то завтра уже попросту не решусь. Потому что уже с самого утра к вам приставят учителей. Вас начнут накачивать этикетом, правилами, детальной историей рода и всем тем, что по канону обязан помнить императорский наследник. Вам в мельчайших подробностях распишут, какую музыку любила ваша мать, как именно смеялся отец и каким человеком рос Александр. Вы сами начнете на автомате повторять эти заученные истории, и через некоторое время никто — даже вы сами — уже не сможет отличить, что было на самом деле, а что вам попытались навязать…

Старик выдержал короткую паузу и в упор посмотрел мне прямо в глаза:

— Именно поэтому я хочу задать свой вопрос прямо сейчас. Пока вас ещё ничему не успели научить.

С этими словами он медленно развернул тёмный бархат.

Внутри лежала старая фотография в потемневшей от времени серебряной рамке, защитное стекло которой шло глубокой трещиной через весь правый угол. Граф осторожно протянул ее мне, и я молча взял карточку в руки.

На снимке была запечатлена широкая мраморная терраса с белыми колоннами, за которыми просматривался густой зелёный сад. На ступенях расположились люди. В самом центре возвышался высокий, плечистый мужчина в строгом парадном мундире, с массивным подбородком и крупной орденской звездой на груди. Рядом с ним стояла статная женщина в светлом платье, бережно державшая на руках совсем маленького ребёнка. Чуть позади и в стороне замер молодой парень лет двадцати — он стоял слегка вполоборота к объективу, словно ему было откровенно лень фотографироваться, но его всё же заставили встать в кадр. А дальше тянулась целая шеренга слуг, адъютантов и дам в пышных шляпках — лиц, которые время и старый реактив успели размыть в серые, неразборчивые пятна.

Я долго и въедливо всматривался в жёсткое, точёное лицо мужчины в парадном мундире, но внутри меня не ёкнула ни одна жилка.

Я искренне ждал, что в глубине памяти хоть что-то колыхнётся, вспыхнет древней искрой и подтолкнёт изнутри: вот он, твой настоящий отец. Но в груди оставалось абсолютно пусто, словно я разглядывал картинку в чужом учебнике. Со снимка на меня смотрел совершенно чужой человек — суровый мужик с густыми усами и крупной орденской звездой на груди. Встреть я такого на улице, я бы просто профессиональным взглядом оценил, в каком кармане он носит пухлый кошелёк, и прошёл бы мимо без единой лишней мысли.

— Это ваш отец, — почти шёпотом произнёс Орлов, внимательно следя за моим взглядом. — Ваша мать. Ваш старший брат Александр. А вот это вы.

Старик вытянул сухой, дрожащий палец и прикоснулся пожелтевшим ногтём к треснувшему стеклу прямо над кружевным свертком.

— Летний дворец, ровно за два месяца до демидовского переворота. Это самая последняя фотография, где вся ваша семья запечатлена вместе.

Я наклонился ниже и стал вглядываться в ребёнка. Белое расплывчатое пятно из дорогого шитья, маленькая пухлая ручка мёртвой хваткой вцепилась в кружевной воротник матери, а самого лица из-за старой вспышки толком не разобрать. На этом снимке мог быть я. А мог быть абсолютно любой младенец в Империи, которого богатые родители нарядили в кружева ради красивого кадра.

— Я ничего из этого не помню, — честно сказал я и вернул ему рамку.

— Я знаю, — старик даже не отвёл от меня глаз, продолжая въедаться в моё лицо. — В таком младенческом возрасте себя не помнит вообще никто.