— Тогда зачем вы мне это показываете? — спросил я, опёршись локтями о колени.
Орлов забрал у меня снимок, осторожно уложил его обратно и долго смотрел вниз, сквозь треснувшее стекло. И тут я с чёткостью осознал: старик вовсе не собирается с духом и не ищет красивых фраз. Он искренне боится. Причём боится он не меня и не охраны за дверью — он до ужаса боится того ответа, который сейчас услышит из моих уст.
— Я хочу задать вам всего три вопроса, Ваше Высочество, — проговорил он, и его голос заметно сел, превратившись в глухой хрип. — Это нужно не княжеской разведке. Не генералу Петрушеву и не самому Михайлову. Это нужно мне самому. Мне семьдесят один год, и перед тем как уйти на покой, я хочу точно знать, перед кем именно я сегодня стоял на коленях посреди тронного зала.
Крылову на допросах я мог спокойно наврать с три короба, и тот бы наверняка поверил. А вот этот старик разгадал бы любую мою ложь с первой секунды. Он знал настоящую историю Белозёрских в мельчайших деталях, а я знал её только со слов Гаррета.
— Спрашивайте, — сказал я.
Орлов кивнул и перевёл взгляд на догорающие угли в камине.
— Первый вопрос, — тихо проговорил он. — Как звали женщину, которая вынесла вас из горящего дворца в ту ночь?
Это было несложно…
— Натали, — ответил я. — Натали Рыжикова.
Старик медленно, с тяжёлым свистом выдохнул через нос.
— Это имя знали многие при дворе, — сказал он скорее самому себе, чем мне. — Разведка его тоже знала. Так что это не доказательство.
Он снова поднял на меня цепкие глаза.
— Второй вопрос. Как она вас называла? У неё было для вас своё особое детское прозвище.
Я открыл рот и тут же заставил себя замолчать.
Вопрос был с наживкой. Мне тогда и года не исполнилось — ни один человек не помнит, что ему гугукали в люльке. Улица учила врать на автомате, и в голове мгновенно всплыли три варианта: «Мотя», «Матюша», «малыш». Назови я любой с уверенной рожей — и большинство проглотило бы.
Но Орлов ждал именно реакции. Начни я угадывать — и тут же сдамся с потрохами как дешёвый лжец.
— Я был грудным ребёнком, — ровно и холодно сказал я, смотря ему прямо в зрачки. — Откуда мне знать, как меня называла служанка? Не знаю.
Орлов даже не шелохнулся. Только его сухие пальцы, сжимавшие серебряную рамку, сжались так сильно, что костяшки побелели.
— Не знаете, — повторил он без единой эмоции в голосе.
— Нет, — подтвердил я. — И вы это прекрасно знали ещё до того, как задали этот вопрос.
— Хорошо, — пальцы старика медленно разжались. — Тогда третий. Последний. Что было нарисовано на потолке в вашей детской?
Ответ застрял в горле. Не потому, что в голове было пусто, — просто в эту самую секунду серебряный полумесяц под рубашкой резко налился сухим, ощутимым жаром.
Это чувство было знакомо до мелочей. Точно так же амулет жёг грудь на подпольном ринге за миг до того, как Вихрь швырял очередной смертельный удар, и в Ржавом Порту, когда Никонов через стол рассуждал о моей «технике высокородных». Древняя сила внутри серебра звала переступить грань.
Лезть туда не хотелось категорически. После хранилища Шакала, после встречи с Александром и после того, как Кристи прямо в лицо заявила, что бой веду не я сам, пришлось дать себе твёрдое обещание не трогать эту дрянь без крайней нужды. Но старик сидел напротив, выжидая ответа. Выдать ему второй «не знаю» подряд означало полностью проиграть эту проверку.
Веки опустились сами.
Эфир потёк к амулету тонкой, еле заметной струйкой, словно вода из плохо перекрытого крана, и тут же вернулся обратно, принеся с собой чужое воспоминание.
Потолок оказался огромным, тёмно-синим, словно небо за час до рассвета. По нему густо рассыпались серебряные звёзды — не просто хаотичные точки, а целые созвездия, соединённые тонкими светящимися линиями. Ковш, ромб, какой-то крест и ещё десяток фигур, названий которых я не знал.
Вот только взгляд устремлялся на эти звёзды не снизу вверх и не из детской люльки. Рост был гораздо выше нынешнего, а ноги уверенно стояли на паркете. Взор опускался сверху вниз — на белую кровать с резными деревянными прутьями, где в ворохе кружев возился, пыхтел и тянул пухлые ручонки к потолку грудной ребёнок.
Тот, чьими глазами шёл этот обзор, наклонялся над кроваткой и что-то тихо напевал. Голос звучал чужой: молодой, сильный, бархатный, с той особенной насмешливой лаской, которая бывает только у людей, никогда за всю жизнь ничего ни у кого не просивших.
Голос Александра.
Тело резко дёрнулось, буквально выбивая меня из чужой памяти обратно в реальность, и веки сами собой распахнулись.
Перед глазами снова возникли знакомые стены покоев: догорающий камин, мягкое кресло и старик, застывший прямо напротив. Серебряный амулет под рубашкой медленно остывал, а по верхней губе поползла тонкая тёплая струйка. Я на автомате провел по носу тыльной стороной ладони и посмотрел на пальцы — там осталась свежая кровь. Совсем немного, буквально пара темно-красных капель — привычная плата за каждый раз, когда я без разбору залезал в эфир и в чужие воспоминания, куда лезть не стоило.
— Там были звёзды, — произнёс я, восстанавливая дыхание. — Огромный тёмно-синий потолок и звёзды, соединённые между собой тонкими серебряными линиями. Созвездия всякие… вроде.
Орлов замер и даже не пошевелился, боясь перебить.
— И там стоял человек, — продолжил я, чувствуя, как слова выходят сами собой, без моего участия и контроля. — Мой старший брат. Александр. Он стоял прямо над кроваткой, смотрел вверх на эти звёзды и что-то тихо напевал, пока я тянул к нему руки. Я не разобрал слов.
Старик сидел с слегка приоткрытым ртом, а его глаза расширились от дикого, нечеловеческого шока. Затем он медленно, словно во сне, поднял дрожащую правую руку и истово перекрестился.
— Этот потолок закрасили… — почти беззвучно прошептал он, и его голос окончательно сорвался. — За полгода до переворота. Вы тогда постоянно плакали по ночам, вам казалось, что звёзды падают прямо на вас, и императрица отдала приказ позвать маляров и затереть всё побелкой. Никто, кроме самой семьи и двух нянек, этого рисунка отродясь не видел. А из них в живых никого не осталось.
Орлов судорожно сглотнул, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, и посмотрел на меня с едва скрываемым ужасом:
— Вы… вы просто не могли этого помнить. Физически не могли.
— Я этого и не помню, — прямо ответил я, вытирая остатки крови с губы. — Точнее… это помню не я.
Старик перевёл растерянный взгляд с моих испачканных пальцев на серебряный полумесяц, выпукло проступавший под тканью рубашки. В его глазах мгновенно проскочила вспышка понимания — он сложил кровь, реакцию амулета и чужие детали в единую картину.
— Александр… — тихо, с глубоким трепетом произнёс он имя погибшего цесаревича.
Орлов откинулся на спинку кресла и тяжело прикрыл глаза. Вид у него был такой, словно старик только что на пределе сил пешком взобрался на самый высокий этаж дворца.
— Столько лет… — тихо проговорил он, уставившись в потолок. — Столько лет я день за днём хожу мимо той бронзовой статуи на площади и каждый раз ловлю себя на мысли: а вдруг? А вдруг хоть кто-то из них уцелел?
Граф так и не закончил мысль, лишь безнадёжно махнул в воздухе сухой, дрожащей рукой, словно отказываясь от дальнейших пояснений.
— Граф, — окликнул я его, подавшись слегка вперёд и не сводя с него цепкого взгляда.
— Да, Ваше Высочество? — старик поджал губы и внимательно воззрился на меня, готовый слушать.
— Я могу рассчитывать на ваш абсолютно честный и прямой ответ? Без дворцовой патоки и красивых формулировок.
Орлов сдержанно кивнул, всем своим видом показывая, что юлить перед наследником он точно не намерен.
— Князь Михайлов ведь не планирует возвращать мне престол? — спросил я в лоб, жестко зафиксировав тему.
Старик на несколько секунд погрузился в тяжелое раздумье. По его глазам было видно, что он судорожно подбирает правильные слова, явно не собираясь откровенно врать мне в лицо, но и не желая рубить сгоряча всю внутреннюю кухню. Наконец он со вздохом произнес:
