— Всё… значительно сложнее и закрученнее, чем вы думаете, Ваше Высочество. Я прекрасно понимаю ваши логичные опасения и подозрительность… Но хочу искренне заверить вас в одном: в этих стенах у вас есть намного больше преданных и верных союзников, чем вам сейчас кажется со стороны.

Орлов сделал короткую паузу, тяжело поднялся с кресла, бережно подхватив свой бархатный свёрток с семейным снимком, и добавил тихим, почти предупреждающим шёпотом:

— Завтра утром князь обязательно вызовет вас к себе на личный разговор. Очень внимательно слушайте всё, что он вам предложит. Но при этом всегда помните главный факт: вы — далеко не первый, кому он делает подобные предложения.

С этими словами граф аккуратно приоткрыл дверную створку и выскользнул наружу. Тяжёлая дверь бесшумно закрылась вслед за ним.

Я остался стоять посреди огромной комнаты — босиком на мягком ковре, с подсыхающими каплями крови на пальцах и развороченной стопкой белья на стуле. В звенящей тишине покоев я отчетливо слушал, как удаляющиеся шаги графа — теперь нарочито громкие, подчёркнуто шаркающие, обычные шаги старого человека, страдающего бессонницей, — неторопливо уходят по длинному коридору в сторону центральной лестницы. И как двое солдат-часовых у моих дверей снова вытягиваются во фрунт, бормоча вдогонку своё уважительное: «Ваше сиятельство».

Дождавшись, пока эхо его шагов окончательно затихнет за поворотом, я медленно подошёл к огромной кровати под балдахином, сел на край, а затем тяжело откинулся на подушки.

Потолок надо мной был белый, с лепниной и позолотой по углам, и ни одной звезды.

Всего год назад я использовал свои способности, чтобы воровать у прохожих всякую мелочь, проводил вечера с Явином и Кристи, а про Белозёрских знал только из Имперской пропаганды. А теперь… как бы неприятно это было признавать, я стал куда более значимым, и куда менее свободным.

И не скажу, что мне это нравилось…

Пётр пришёл ровно в семь утра — на этот раз один, без Марфы. Он молча раздвинул тяжёлые шторы, впуская в комнату серый утренний свет, поставил на столик поднос с горячим кофе и критическим взглядом окинул кровать, на которой я так и пролежал поверх покрывала.

— Вы даже не ложились, Ваше Высочество, — констатировал он без единой эмоции.

— Ложился. Просто не спал.

— Понимаю, — Пётр неторопливо налил в чашку кофе. — Его Сиятельство ожидает вас ровно в девять часов, в малом кабинете. Одежда на сегодня — серый костюм. Галстук надеваете строго без родового герба.

— Это ещё почему без герба? — переспросил я, подняв голову.

— Потому что предстоящий разговор носит сугубо частный характер, — он аккуратно поправил крахмальную салфетку на подносе. — Подобный этикет соблюдается здесь по умолчанию.

Капитан Соколов поджидал меня у дверей. Он повёл меня по тем же бесконечным коридорам дворца, где ещё вчера вся родовитая знать глазела на меня, словно на двухголового телёнка на ярмарке. Сейчас вокруг не прохаживалось ни единой души — коридоры были абсолютно пусты.

Кабинет князя Михайлова оказался неожиданно маленьким.

После помпезного тронного зала я ждал мраморных колонн, высоких витражей и бесконечной ковровой дорожки, а попал в тесную комнату десять на восемь. Все стены здесь были сплошь завешаны подробными военными картами — с цветными флажками, размашистыми карандашными стрелками и густыми пометками на полях. Посередине стоял массивный дубовый стол, перед ним — два жёстких кресла без малейшего намёка на мягкую обивку, а единственное окно выходило на ту же самую центральную площадь.

Князь сидел за столом и молча читал бумаги из толстой деловой папки. Головы он даже не поднял. Мы с Соколовым застыли в ожидании — капитан остался вытянувшись у самого порога, а я замер посреди комнаты. Князь неторопливо дочитал страницу до самого конца, перевернул её, а затем спокойным движением отложил папку на край стола.

— Свободен, капитан.

Дверь за спиной бесшумно закрылась.

— Садись.

Ещё вчера при всём дворе звучало уважительное «Ваше Высочество» и следовал чинный поклон на ширину ладони. Сегодня же, за закрытыми дверями и без лишних свидетелей, осталось только сухое и отрывистое «садись».

Я сел. Деревянное кресло оказалось настолько жёстким и немилосердным к спине, что его явно подбирали для этого кабинета намеренно.

Князь впился в меня взглядом — точно так же, как и вчера в парадном зале, долго и практически не мигая. Вот только теперь между нами не стояли тридцать титулованных придворных, и выдерживать этот прямой, тяжёлый пресс стало в разы сложнее.

— Плохо спал? — коротко спросил он.

— Новое место, — ровным тоном ответил я, не поведя и бровью.

— Понимаю, — князь неторопливо откинулся на высокую спинку своего рабочего кресла. — Граф Орлов вот тоже отвратительно спит по ночам. Старость — штука тяжелая. Бродит в темноте по чужим покоям, постоянно путает годы и события, а на следующее утро уже сам толком не помнит, что и кому успел наговорить.

Я не шевельнулся ни единым мускулом, так как держать абсолютно непроницаемое выражение лица в те самые моменты, когда внутри всё стремительно ухает в ледяную бездну, словно сорвавшееся ведро в глубокий колодец, меня учили с самого детства.

Однако Михайлов и не рассчитывал на то, что у меня дрогнет хоть один нерв на лице. Ему было вполне достаточно самого факта: я предельно четко осознал, что он полностью в курсе ночного визита графа. Князь спокойно обозначил эту деталь и сразу перешагнул через неё дальше — точно так же, как на улице спокойно проходят мимо дворового пса, которому уже один раз наглядно продемонстрировали увесистую палку.

— Вчерашние речи в парадном зале предназначались исключительно для публики и знати, — Михайлов опустил обе ладони на дубовую столешницу, сцепив пальцы в замок. — Сегодня я буду говорить только для тебя одного. Слушай предельно внимательно и не перебивай. Все свои вопросы задашь строго потом.

Я лишь молча кивнул, показывая, что принял его правила игры.

— Покои, которые тебе выделили, — временное решение, — продолжил князь. — Через месяц переедешь в восточное крыло: там окна выходят в тихий сад, дует меньше и в целом спокойнее. Личное содержание — десять тысяч рублей в месяц на карманные расходы. Все остальные твои траты, включая гардероб и выезды, полностью закроет княжеская казна. За тобой закроют персонального камердинера, двух служанок и круглогодичный конвой охраны. Теперь о главном — учителя.

Он сделал паузу, въедаясь в меня взглядом:

— Этикет, геральдика, история, правоведение, верховая езда и академическое фехтование. Грамоте хотя бы обучен?

— Обучен, — сухо ответил я.

— Уже легче. Через полгода интенсивных занятий ты будешь говорить, двигаться и вести себя так, что ни одна живая душа при дворе даже не вспомнит, из какой именно подворотни тебя вытащили. Через год станешь официально представлять Великое княжество Ростовское на международных приёмах. Настоящие родовые земли Белозёрских в Империи нам не отбить, пока жив Демидов, но у самого княжества наделов хватает. А княжество умеет проявлять щедрость к тем, кто ему верен. Но это вопрос отдалённого будущего.

Михайлов замолчал, подперев подбородок сцепленными пальцами, и замер в ожидании моей реакции.

— Это очень большие деньги, — спокойно заметил я.

— Это ничто, — князь даже веком не повёл. — Это просто стоимость той обёртки, в которую тебя сейчас упаковывают. Я хочу, чтобы с самого первого дня ты четко уяснил разницу между тем, что тебе милостиво дают со стола, и тем, что ты способен взять своими руками.

Он спокойно выдвинул верхний ящик дубового стола, достал оттуда тонкую серую папку без каких-либо гербов или надписей и положил прямо перед собой, пока не спеша её открывать.

— Теперь поговорим о тех, кто может доставить нам некоторые проблемы… И начнём мы с барона Волконского.

В памяти мгновенно всплыл вчерашний образ: идеальный тёмно-синий костюм, скрещённые на груди руки, холодные светлые глаза и ядовитая, перекошенная усмешка в уголках губ.