Вихрь поднялся со стула. Его тренер что-то крикнул ему вслед, но он не обернулся. Просто вышел в центр ринга, расправив плечи.

Я сделал то же самое. Поднялся, чувствуя, как тело протестует против каждого движения, но заставляя себя выпрямиться.

Судья уже стоял в центре, поднимая руку.

— Последний раунд, — произнёс он, глядя на нас по очереди. — Поприветствуйте друг друга.

Мы сошлись в центре ринга.

— Твоя семья, — сказал я, стараясь говорить быстро, но внятно. — Отец, мать, сестра. Мои люди освободили их из плена Корсакова. Они в безопасности.

Лицо Вихря дрогнуло. Он закрыл глаза на долю секунды, и я увидел, как с его плеч спадает невидимая тяжесть.

— Они правда… — его голос сел. — Правда свободны?

— Правда. Корсаков до них не доберётся.

Он выдохнул — долго, с облегчением, которое невозможно подделать. Потом открыл глаза и посмотрел на меня по-новому. Не как на противника. Как на человека, который только что вернул ему всё.

— Я… я даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить, — я протянул кулак. — Просто давай закончим это дерьмо.

Вихрь ударил своим кулаком о мой. Крепко. По-настоящему.

— Давай закончим, — согласился он.

Мы отступили друг от друга. Публика начала недовольно гудеть — им было не понятно, почему мы не начинаем драться.

Но нам было плевать на публику.

Теперь мы оба были свободны от цепей, которыми нас держали Никонов и Корсаков.

И пора было показать этим ублюдкам, что бывает, когда загоняешь в угол не тех людей.

Судья начал произносить стандартные слова:

— Последний раунд. Бой до смерти. Без пощады. Без…

— Заткнись, — сказал Вихрь.

Судья осёкся, уставившись на него.

— Что?

— Я сказал — заткнись, — повторил Вихрь спокойно. — И проваливай с ринга, пока есть такая возможность.

Публика загудела. Что происходит? Почему боец грубит судье? Это часть шоу?

Судья побагровел.

— Ты не можешь…

Вихрь просто посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде было столько холодной решимости, что судья невольно отступил на шаг.

— Последнее предупреждение, — тихо сказал Вихрь. — Уходи. Сам.

Судья колебался ещё секунду, затем быстро покинул ринг, почти спотыкаясь о собственные ноги. Он явно понял, что оставаться с нами попросту не безопасно.

Теперь на ринге остались только мы двое.

Я и Вихрь.

Толпа гудела, недоумевая. Никонов подался вперёд в своей ложе, его лицо потемнело от злости. Корсаков хмурился, явно пытаясь понять, что происходит.

А мы просто стояли, глядя друг на друга.

— Спасибо, — тихо сказал Вихрь. Так тихо, что только я услышал. — За то, что вытащил их.

— И тебе спасибо, — ответил я так же тихо. — За то, что держал слово.

Короткая пауза. Потом он усмехнулся.

— Готов устроить им шоу, которое они не забудут?

Я почувствовал, как на губах расплывается такая же усмешка.

— Более чем.

Где-то вдали прозвучал гонг.

Начало третьего раунда.

Но мы не кинулись друг на друга.

Вихрь сделал шаг назад и поднял руки перед собой — ладонями ко мне, как баскетболист, готовящийся принять передачу. Его глаза прикрылись в концентрации. Воздух вокруг него задрожал, исказился, стал почти видимым. Эфир текучей волной окутал его тело, и я почувствовал давление, нарастающее с каждой секундой.

Телекинез. Но не тот, что он использовал раньше. Это было что-то большее. Мощнее. Он собирал всё, что осталось. Все резервы. Весь свой дар.

— Давай, — бросил он. — Разгоняйся.

Я понял план мгновенно.

Отступил на несколько шагов назад, развернулся и рванул вперёд. Через весь ринг, набирая скорость с каждым шагом. Ноги молотили по настилу, руки работали в такт движению. В последний момент я подпрыгнул и выбросил обе ноги вперёд.

Мои ступни врезались в его ладони. Я почувствовал сопротивление — на долю секунды его руки приняли удар, амортизировали.

А потом взорвались телекинезом.

Невидимая сила подхватила меня, многократно усилив импульс прыжка. Я не просто оттолкнулся — меня выстрелило, как из пушки. Тело выгнулось дугой, мир размазался в полосы света и тьмы.

Я летел.

Через весь ринг. Над защитным барьером. Через пустое пространство над головами людей в первых рядах, которые вскрикивали и отшатывались.

Прямо в ложу Корсакова.

Полет длился вечность и мгновение одновременно.

Мир размазался в полосы света и тьмы, лица внизу превратились в размытые пятна, а крики толпы слились в единый рев. Я летел, как снаряд, выпущенный из пушки, и единственной мыслью было: «Только бы не промахнуться».

И, кажется, не промахнулся.

Ложа Корсакова приближалась с ужасающей скоростью. Я успел увидеть его лицо — сначала озадаченное, потом искаженное ужасом, когда до него дошло, что происходит. Он попытался отшатнуться, поднять руки в защитном жесте, но было поздно.

Слишком поздно.

Я врезался в него всем весом, коленом вперед.

Послышался противный хруст. Нос Корсакова буквально взорвался под моим ударом. Кровь брызнула фонтаном, заливая его лицо, мой ботинок, дорогую обивку кресла. Он взвыл — высоко, пронзительно, как зарезанная свинья — и попытался схватиться за лицо.

Я не дал.

Мы рухнули на пол ложи в клубке конечностей. Тяжелый стол с бутылками опрокинулся, разбрасывая осколки стекла и брызги дорогого алкоголя. Я оказался сверху, придавив Корсакова весом своего тела, и немедленно схватил его за горло.

— Сука, — выдохнул я, и в моем голосе не было ничего человеческого. — Думал, что выиграл?

Его глаза расширились. Кровь текла из разбитого носа, заливая рот, из-за чего дыхание превратилось в бульканье. Он попытался что-то сказать, но я сжал сильнее, отрезая слова.

За спиной я слышал крики. Охранники его ложи среагировали мгновенно — тяжелые шаги, лязг оружия, чьи-то приказы. Секунд тридцать, не больше, прежде чем они вмешаются.

Надо было действовать быстро.

Мой взгляд упал на шею Корсакова. Там, под белоснежным воротником рубашки, виднелась тонкая серебряная цепочка. Амулет, блокирующий ментальное воздействие…

Но сейчас защита ему не поможет.

Я рванул цепочку одним резким движением. Металл впился в его кожу, оставляя тонкий порез, а затем лопнул.

Корсаков понял, что произошло. Его глаза расширились до предела, и он попытался вырваться, задергался подо мной как рыба на суше. Но я держал крепко, вкладывая в хватку всю ярость последних месяцев.

Амулет на моей груди вспыхнул жаром. Эфир, и без того истощенный после боя, откликнулся болезненной волной. Я собрал остатки силы, сфокусировал их в острие воли и направил прямо в его сознание.

Ментальное воздействие без амулета-защиты — это как бить по открытой ране. Больно. Эффективно и безжалостно.

— Мне кажется, — прошипел я, глядя ему прямо в глаза, — ты хочешь покончить с собой.

Слова не были важны. Важна была воля, вложенная в них. Приказ, закрученный в спираль внушения, вбитый молотком в самое основание его сознания.

Корсаков задергался сильнее. Его рот открылся в беззвучном крике. Я видел, как что-то в его глазах сломалось — момент, когда его воля капитулировала перед моей, когда внушение захлестнуло его собственные желания.

Его рука метнулась к внутреннему карману пиджака.

Да. Работает. Он сопротивляется — вижу по напряжению в мышцах, по тому, как дрожат пальцы, — но не может остановиться.

Пистолет появился в его руке — маленький, элегантный, явно дорогой. Рука медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поднялась к виску. Дуло коснулось кожи.

Корсаков борется. Я видел это. Слезы текли по его окровавленному лицу, смешиваясь с кровью. Губы шевелились, что-то бормоча, но рука все равно не опускалась.

— Давай, — прошептал я, не ослабляя ментального давления. — Сделай это. Ты же хочешь. Сильно хочешь.