Кофе в моей чашке был почти чёрным — крепким, горьким, с лёгким ореховым послевкусием, которое оставалось на языке даже после глотка. Я медленно вращал фарфоровую чашку в руках, наблюдая, как на поверхности напитка дрожат блики от настольной лампы.

И всё-таки странная штука этот кофе. Раньше, в столичных трущобах, я его никогда не пил. Там мы баловались другими напитками: к примеру, дешёвым чаем из пакетиков, иногда горячей водой с сахаром, если совсем туго. Кофе был роскошью, недоступной для таких, как мы.

Теперь же, когда финансы позволяли, я по-настоящему распробовал этот напиток. Понял, почему богачи готовы платить бешеные деньги за правильно обжаренные зёрна и профессионально приготовленный эспрессо. В кофе была своя магия — не та, что течёт по венам Одарённых, а другая, более простая и понятная. Магия бодрости, концентрации и того короткого момента передышки, когда можно просто сидеть, пить и думать.

Правда, я старался не злоупотреблять. Боялся привыкнуть. Это была одна из тех истин, что выучиваешь с возрастом — всё, к чему ты привыкаешь, перестаёт приносить удовольствие. Сначала кофе кажется чудом, потом — необходимостью, а потом ты уже не можешь без него проснуться. И магия исчезает, оставляя только зависимость.

Я сидел в углу небольшого кафе «У Софьи» — одного из тех мест, что балансировали на грани между приличием и доступностью. Не настолько дорогого, чтобы туда ходила исключительно знать, но и не настолько дешёвого, чтобы там кормились портовые грузчики. Золотая середина, идеальная для того, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Кафе было уютным — деревянные панели на стенах, мягкий свет ламп под бронзовыми абажурами, запах свежей выпечки, смешанный с ароматом кофе. За стойкой работала пожилая женщина с добрым, усталым лицом — наверное, та самая Софья, чьим именем названо заведение. Несколько столиков были заняты — пара студентов, склонившихся над учебниками, одинокий мужчина средних лет с газетой, молодая пара, тихо переговаривающаяся в дальнем углу.

Вечер подкрадывался незаметно. За окнами уже сгущались сумерки, превращая улицу в размытое пятно жёлтых фонарей и тёмных силуэтов. Снег, начавшийся утром, к вечеру превратился в мелкую морось — такую противную, что промокаешь насквозь, даже толком не заметив. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники и зонты, их фигуры мелькали за запотевшим стеклом как призраки.

Я сделал ещё глоток, чувствуя, как горечь кофе растекается по языку. Мысли снова и снова возвращались к сегодняшней встрече в зимнем саду «Золотого льва». Никонов и Корсаков, сидящие рядом, будто лучшие друзья. Их договор. Их ставка. И я посередине, словно разменная монета в игре, правил которой до конца не понимал.

Бой насмерть. Даже сейчас, несколько часов спустя, эти слова звучали нереально. Словно я услышал их не наяву, а в каком-то кошмарном сне. Но это была реальность — через два дня я должен был выйти на ринг против Вихря, и один из нас не должен был с него сойти.

Я потёр переносицу, отгоняя наплывающую усталость. Нужен был план. Чёткий, продуманный план, который позволит вытащить Кристи и выбраться из этого дерьма живым. Шакал мог стать тем самым фактором, который изменит расклад. Если, конечно, Мышонок его нашёл…

Лёгкий стук в стекло вырвал меня из размышлений.

Я поднял глаза и увидел за окном знакомую рожицу — щербатая улыбка, взлохмаченные волосы, торчащие из-под потрёпанной кепки, и глаза, сияющие от восторга. Мышонок. Судя по довольной физиономии пацана, дело было сделано.

Я улыбнулся и помахал ему рукой, жестом приглашая зайти внутрь. Лучше обсудить всё в тепле, чем стоять на морозе. К тому же, пацан явно промёрз — его щёки были красными от холода, а нос походил на маленькую морковку.

Мышонок кивнул и исчез из поля зрения. Через несколько секунд дверь кафе открылась с мелодичным звоном колокольчика, и внутрь ворвался холодный воздух вместе с маленькой фигуркой в изношенной куртке и рваных кедах.

Эффект был мгновенным.

Один из сотрудников, молодой парень лет двадцати пяти, в белой рубашке и чёрном жилете, резко обернулся и уставился на Мышонка с таким выражением лица, будто в заведение зашла крыса. Причём не метафорическая, а самая настоящая, с хвостом.

— Эй! — рявкнул он. — Ты куда прёшься⁈

Мышонок остановился на пороге, его улыбка померкла. Он инстинктивно съёжился, готовый в любой момент рвануть обратно на улицу.

— Я… к другу, — пробормотал он, указывая в мою сторону.

— К другу? — сотрудник презрительно хмыкнул, окидывая мальчишку взглядом с головы до ног. — У нас приличное заведение, а не ночлежка для оборванцев. Вон отсюда, пока я полицию не позвал!

Он сделал шаг к Мышонку, явно намереваясь вытолкать его за дверь. Пацан отступил, его глаза метнулись ко мне — в них читались извинение и готовность убежать, лишь бы не создавать проблем.

Но я не собирался этого допускать.

— Стой, — произнёс я негромко, но достаточно чётко, чтобы мой голос долетел до стойки.

Сотрудник обернулся, наши взгляды встретились, и я увидел, как на его лице отразились удивление и раздражение.

— Извините, господин, но мы не можем позволить…

— Он со мной, — перебил я, не повышая голоса.

В этих трёх словах было столько холодной уверенности, что сотрудник осёкся на полуслове. Я не угрожал, не кричал — просто констатировал факт. Но в моём тоне явно читалось, что любые возражения будут восприняты крайне негативно.

Сотрудник замялся, явно прикидывая, стоит ли спорить. Его взгляд метнулся к старушке за стойкой, ищу поддержки, но пожилая женщина лишь неопределённо пожала плечами, давая понять, что это его проблема.

— Но, господин, — он попытался взять другим тоном, более уважительным, — у нас правила заведения…

Я достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, демонстративно медленно открыл его и выложил на стол несколько хрустящих купюр. Они легли веером, и даже при тусклом свете ламп было видно их номинал.

Эффект превзошёл все ожидания.

Сотрудник замер, глядя на деньги так, будто увидел святое причастие. Его лицо прошло через несколько стадий — от возмущения к изумлению, от изумления к жадности, от жадности к подобострастию. И это всего за пару секунд. Потрясающая метаморфоза.

— Я… — начал он, но голос предательски дрогнул.

— Мальчик голоден, — сказал я ровным тоном, указывая на Мышонка, который всё ещё стоял у двери, не веря происходящему. — Принесите ему завтрак. Яичницу с беконом. И яблочный сок.

Я сделал паузу, глядя сотруднику прямо в глаза:

— И, возможно, вам стоит извиниться перед моим гостем. Он пришёл по моему приглашению.

Последняя фраза прозвучала как приговор. Сотрудник побледнел, понимая, что перегнул палку. Он резко кивнул, развернулся к Мышонку и выдавил из себя нечто вроде извинения:

— Прошу прощения… молодой человек. Я не знал, что вы… в общем, добро пожаловать.

Слова прозвучали натянуто, но искренне. По крайней мере, настолько искренне, насколько может звучать извинение, выбитое деньгами и страхом.

Мышонок стоял, моргая в изумлении. Его рот слегка приоткрылся, а глаза округлились. Наверное, впервые в жизни кто-то извинялся перед ним, а не гнал прочь как надоедливую муху.

— Ну, проходи же, — я указал на свободный стул напротив. — Замёрз небось.

Мышонок медленно, будто боясь, что всё это иллюзия, подошёл к столику и осторожно опустился на стул. Он сидел на самом краешке, готовый в любой момент спрыгнуть и убежать. Его взгляд метался между мной, сотрудником и дверью — инстинкты уличного волчонка не давали расслабиться даже здесь, в тепле и безопасности.

Сотрудник быстро исчез за стойкой, и вскоре оттуда донеслось шипение масла на сковородке и аппетитный запах жарящегося бекона. Софья сама взялась за приготовление, явно решив, что лучше не доверять такое важное дело своему нерадивому помощнику.