Жива.

Она жива.

Но без сознания.

— Она потратила всё, — глухо произнёс Голышев, опускаясь на одно колено рядом с нами. Его лицо было напряжённым, в глазах читалось беспокойство. — Я даже не представлял, что джамперы могут перехватывать цели в полёте. Это требует невероятной точности и концентрации.

Я бережно опустил Кристи на пол, подложив ей под голову свёрнутый плащ Голышева. Вытер кровь с её лица краем рукава, стараясь действовать как можно аккуратнее. Её дыхание было поверхностным, но ровным.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Вихрем. Тот уже поднялся на ноги, держась за стену и тяжело дыша. Его лицо выражало смесь шока, облегчения и благодарности.

— Твоя девчонка… она спасла мне жизнь, — прохрипел он, и в его голосе звучало недоверие. — Я летел вниз, уже смирился, а потом… потом мир просто перевернулся, и я оказался здесь.

— Повезло тебе, — буркнул я, медленно поднимаясь на ноги.

И только тогда вспомнил о главной угрозе в этой комнате.

Никонов всё это время стоял у своего стола, наблюдая за нашей маленькой драмой с выражением человека, смотрящего не особо удачный театральный спектакль. Он не двинулся с места, не попытался атаковать, пока мы были отвлечены. Просто стоял, скрестив руки на груди, и его лицо выражало смесь любопытства и снисходительного презрения.

Когда наши взгляды встретились, он усмехнулся.

— Трогательно, — протянул он, и в его голосе звучала насмешка. — Девчонка-джампер пожертвовала собой ради спасения предателя. Как драматично. — Он сделал паузу, оценивающе оглядывая всех нас. — Что ж, значит, мне придётся расправиться со всеми четырьмя. Не проблема.

Я сделал шаг вперёд, инстинктивно заслоняя собой лежащую без сознания Кристи, и почувствовал, как ярость поднимается откуда-то из глубины живота, горячая и разрушительная. Вся боль, вся усталость, всё истощение — всё это отступило на задний план перед чистой, первобытной яростью.

— Попробуй, — прорычал я.

Никонов рассмеялся. Негромко, почти мягко, но в этом смехе было столько превосходства, что хотелось немедленно стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

— О, я обязательно попробую, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него снова начал искажаться, собираясь для новой атаки. — Только на этот раз…

Хлопок.

Резкий, громкий, похожий на выстрел из винтовки.

Я не сразу понял, что произошло. Просто увидел, как Голышев резко выбросил вперёд правую руку, в которой оказалось нечто, похожее на самодельный арбалет, скрещённый с гарпуном. Металлическая конструкция, явно собранная на скорую руку из подручных материалов, но выглядевшая удивительно функциональной.

Что-то тонкое и блестящее вырвалось из ствола этого устройства, пересекло расстояние до Никонова быстрее, чем я успел моргнуть, и…

Лязг металла.

Никонов дёрнулся, его руки метнулись к шее, и я увидел, как вокруг его горла защёлкнулось устройство, похожее на ошейник. Серебристый металл с какими-то светящимися узорами, которые пульсировали тусклым красным светом.

— Что за… — начал Никонов, хватаясь за ошейник и пытаясь сорвать его.

Но в ту же секунду воздух вокруг него словно изменился.

Эфир всё еще окутывал его тело, но теперь он двигался… неправильно. Искажённо. Словно кто-то вставил помехи в идеально настроенный механизм. Я видел, как Никонов пытается собрать силу для телекинетического удара, как напрягается его воля, как эфир начинает концентрироваться… и тут же рассыпается на куски, не успев оформиться во что-то цельное.

Карандаш на его столе дрогнул. Приподнялся на пару миллиметров. Потом упал обратно, и больше ничего не произошло.

Никонов замер, глядя на карандаш с таким выражением, будто впервые в жизни столкнулся с чем-то непостижимым.

— Блокатор, — спокойно пояснил Голышев, опуская самодельный арбалет. — Не полный — вы всё ещё можете использовать дар, но в десять раз слабее, чем обычно. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Небольшой привет из Ростовского княжества.

Никонов медленно повернул голову в его сторону, и в его взгляде я впервые за весь вечер увидел нечто, похожее на настоящую эмоцию. Не презрение, не снисходительность — ярость. Чистую, неразбавленную ярость человека, которого только что лишили главного преимущества.

— Ты… — его голос сел, превратившись в хриплый шёпот. — Ты посмел…

— Нам нужно уходить, — перебил его Голышев, разворачиваясь к нам. — Прямо сейчас. Через несколько минут вся охрана города будет охотиться на нас. У нас есть план эвакуации, но действовать надо быстро.

Он уже сделал шаг к двери, когда Никонов взорвался.

— НИЧТОЖЕСТВА!

Крик был таким громким, таким наполненным яростью, что все мы невольно обернулись. Никонов стоял посреди своего разгромленного кабинета, держась за ошейник, и его лицо было искажено злобой, которая наконец прорвалась наружу сквозь маску цивилизованности.

— Вы думаете, что выиграли⁈ — он сделал шаг вперёд, и даже с блокатором на шее в его фигуре читалась опасность. — А ты, трущобная крыса! — он ткнул пальцем в меня. — Ты думаешь, что можешь сбежать от меня?

Его дыхание было тяжёлым, прерывистым.

— Я найду тебя, — каждое слово было пропитано ядом обещания. — Где бы ты ни спрятался, в какую бы дыру ни заполз — я найду тебя. Потрачу на это все деньги, все связи, все силы. Но найду. И когда найду… — он оскалился в жуткой пародии на улыбку, — я заставлю тебя пожалеть, что ты родился.

— Никонов, — спокойно начал Голышев, делая шаг между нами. — Всё кончено. Ваша власть в этом городе закончилась сегодня. Примите это.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Никонов, и плевок отлетел с его губ. — Ты — никто! Агент какого-то жалкого осколка Империи, который воображает себя государством! — Он развернулся обратно ко мне, и в его взгляде полыхнуло что-то безумное. — А ты… ты вечный беглец. Бежал от своей семьи, бежал из столицы, теперь бежишь из моего города. Это всё, на что ты способен — бегать и прятаться, как крыса!

Что-то внутри меня дрогнуло. Не от его слов — они были пустыми, жалкой попыткой задеть. Но от того, как он их произносил. С такой уверенностью. Такой убеждённостью, что он прав.

— Если ты хочешь закончить это, — Никонов расправил плечи. Даже с блокатором на шее, он выглядел очень опасным, — тогда давай закончим. Здесь. Сейчас. — Он снял пиджак, швырнул его на пол. — Без способностей. Один на один. До смерти. Как на улице, в твоих любимых трущобах.

— Не надо, — тихо произнёс Голышев. — Сокол, это ловушка. Он пытается вас спровоцировать.

— Макс, — Вихрь положил руку мне на плечо. — Мы уходим. Прямо сейчас.

Но я не слушал их.

Смотрел на Никонова, на его лицо, искажённое яростью и презрением. На человека, который превратил мою жизнь в ад последние месяцы. Который держал меня на цепи, как дрессированную собаку. Который только что попытался убить моих друзей.

И я понял, что Голышев прав.

Это ловушка.

Но мне было плевать. Потому что оставлять такого опасного врага в живых было еще большей глупостью.

— Хорошо, — выдохнул я, и мой голос звучал на удивление спокойно. — Давай закончим это.

— Макс, нет! — Голышев схватил меня за руку, пытаясь остановить. — Это безумие! Вы измотаны, ранены…

— Я знаю, — перебил я, не отрывая взгляда от Никонова. — Но он прав. Если я сбегу сейчас, он будет охотиться на меня всю жизнь. — Я высвободил руку из его хватки. — А я устал бегать.

Вихрь молчал несколько секунд, изучая моё лицо. Потом тяжело вздохнул и шагнул рядом со мной.

— Тогда я с тобой.

Я посмотрел на него.

— Ты можешь использовать дар? — спросил я тихо, так, чтобы Никонов не услышал.

Вихрь покачал головой.

— Полностью пуст. Не могу даже пёрышко поднять. — Он усмехнулся без юмора. — Так что придётся обойтись кулаками.

— Тогда действуем слаженно, — прошептал я. — Он сильнее и свежее нас. Если будем атаковать по одному, он нас порвёт.

Вихрь кивнул.

Мы разошлись по разным сторонам, окружая Никонова полукругом. Тот наблюдал за нашим манёвром с ухмылкой, медленно снимая запонки и закатывая рукава дорогой рубашки. Под ней открылись предплечья, покрытые не только мышцами, но и сетью старых шрамов — следами боёв, которые я раньше не видел.