— Рады видеть тебя, Сокол, — кивнул лысый, отступая в сторону. В его голосе не было ни уважения, ни презрения — только профессиональная нейтральность охранника, пропускающего очередного гостя. — Тебя ждут.

Я промолчал и двинулся дальше. Как-то нехорошо сближаться с людьми, которых, возможно, потребуется убить, если дело дойдёт до бегства.

Внутри меня встретило тепло и свет. Главный зал ресторана был полон — столики с белоснежными скатертями, хрустальные люстры, отбрасывающие мягкое золотистое сияние на дорогой паркет. Запахи дорогой еды, вина и парфюма смешивались в густой коктейль благополучия. Официанты в безупречных смокингах скользили между столиками, балансируя подносами с устрицами и шампанским.

Разговоры затихли, когда я вошёл.

Не сразу, не резко. Сначала замолчал ближайший столик, затем волна тишины разошлась дальше, как круги по воде. Головы поворачивались. Взгляды прилипали. Кто-то шептался, прикрывая рот рукой. Женщины оценивающе скользили глазами по моей фигуре, мужчины хмурились или ухмылялись, в зависимости от того, кто на кого поставил.

— Это же Сокол, — донёсся чей-то молодой голос справа. — Чёрт, он выглядит даже лучше, чем на фотографиях.

— Думаешь, он правда убьёт Вихря? — отозвался другой, старше, с хрипотцой курильщика.

— Ставлю три к одному, что не продержится и раунда.

Я шёл через зал, не глядя по сторонам, держа спину прямо. Маска не должна была треснуть. Ни намёка на слабость, ни тени сомнения. Сокол не волнуется. Сокол не боится. Сокол идёт убивать.

У дальнего столика поднялся мужчина средних лет в дорогом костюме, с бокалом красного вина в руке.

— За нашего чемпиона! — выкрикнул он, поднимая бокал. — За Сокола!

Несколько голосов подхватили тост. Бокалы звякнули. Кто-то захлопал.

Я не остановился и просто продолжал идти к двери в дальнем конце зала, той, что вела вниз. К настоящему шоу.

— Боже, какой же он красавчик, — промурлыкала женщина за одним из столиков, и в её голосе звучал откровенный голод. Молодая, в изумрудном платье с глубоким декольте, она не скрывала взгляда, скользящего по моему телу. — Посмотри на эти плечи, милый. И эти руки… — Её язычок скользнул по губам. — Я хочу его.

— Дорогая, мы же договаривались, — ответил её спутник, пожилой толстяк с сигарой, чей живот натягивал дорогой жилет. В его голосе не было ревности, только снисходительное понимание. — Сначала пусть выживет. Если Никонов позволит, я куплю тебе эту игрушку на ночь. Или на несколько. — Он затянулся сигарой, выпуская дым. — Хотя, честно говоря, я бы и сам не прочь посмотреть, как ты его… объезжаешь. Давно не видел тебя такой возбуждённой.

Женщина хихикнула, явно довольная обещанием:

— Ты просто лучший! Обещаю устроить такое шоу, что ты не пожалеешь о потраченных деньгах.

— О, я не сомневаюсь, дорогая. Молодая кровь всегда заводит сильнее старого мяса.

Смех. Противный, сытый смех людей, для которых чужая смерть была развлечением между десертом и коньяком. А чужое тело — товаром, который можно купить, если хватит денег.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Не реагируй. Дыши ровно. Не забывай про маску. Для них я не человек. Я экзотическое животное, которое сначала должно подраться на потеху публике, а потом, если повезёт выжить, послужить игрушкой для скучающей жены старого импотента.

Дверь была совсем близко.

— Эй, Сокол! — крикнул кто-то из толпы. — Сделай красиво! Хочу увидеть шоу за свои деньги!

Я толкнул дверь и шагнул за неё, отсекая себя от зала.

Тишина. Относительная. За спиной ещё доносились голоса, смех, звон бокалов. Но здесь, на лестнице, ведущей вниз, было тише. Холоднее. Словно я пересёк невидимую границу между двумя мирами.

Лестница спускалась в полумрак, освещённая редкими лампочками. Стены из голого бетона, без штукатурки и обоев. Здесь не было места красоте. Только функциональность. Ступени скрипели под ногами, эхо гулко отдавалось от стен.

С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, спёртее. Запах дорогой еды сменился чем-то более грубым, животным. Пот. Кровь. Тот терпкий, металлический привкус в воздухе, который остаётся в местах, где люди дерутся не на жизнь, а на смерть.

Внизу коридор тянулся в обе стороны. Справа вёл к залу, откуда доносился гул толпы, гораздо более громкий и хищный, чем наверху. Слева располагались раздевалки.

Я повернул налево.

Здесь уже не было никакой роскоши. Потрескавшаяся краска на стенах, тусклый свет, запах сырости. Это была изнанка «Морского Дьявола», его настоящее лицо. Наверху царили культура, манеры, цивилизация. Внизу процветал кровавый бизнес, замаскированный под развлечение.

Коридор петлял, сворачивая то налево, то направо. Я шёл медленно, давая себе время собраться. Каждый шаг приближал к началу. Стены словно сужались, воздух становился тяжелее. Или это просто моё воображение рисовало западню там, где её не было?

Впереди, сквозь толщу бетона и металла, гудела толпа. Сотни людей, собравшихся посмотреть на смерть. Звук был почти физическим, давящим, как надвигающаяся волна. Аристократы в ложах, попроще публика в партере, букмекеры с блокнотами, полицейские в штатском, бандиты всех мастей. Сегодня здесь собрался весь город.

И все они пришли посмотреть, как я умру.

Дверь в раздевалку оказалась полуоткрытой. Я вошёл внутрь.

Помещение было небольшим. Деревянная скамья вдоль стены, крючки для одежды, потрёпанное зеркало в углу, умывальник с ржавыми разводами. На скамье аккуратной стопкой лежали бинты, рядом термос, знакомый флакон нашатыря и полотенце. Всё разложено с педантичностью человека, для которого подготовка бойца была ритуалом.

Григорий стоял у стены, глядя на узкое окошко под самым потолком, через которое виднелся кусочек улицы и падающий снег. Услышав мой шаг, он обернулся. Лицо его было каменным, но глаза выдавали беспокойство, которое он старательно скрывал.

— Ты опоздал на десять минут, — произнёс он вместо приветствия, подходя к скамье. — Сколько раз говорил: перед боем нужен запас времени.

— Пробки, — соврал я, скидывая куртку.

Он хмыкнул, давая понять, что не верит, но спорить не стал. Вместо этого взял бинты и жестом указал на скамью.

— Садись. Будем наматывать.

Я опустился на холодное дерево, протянул руки. Григорий начал работать. Медленно, методично, обматывая каждый сустав, каждую косточку с аптечной точностью. Его пальцы двигались автоматически, выверенными движениями, повторёнными тысячи раз за его карьеру.

Молчание тянулось. Только шорох бинта, гул толпы за стенами и свист ветра в окне. Мне это молчание не нравилось. Оно было слишком тяжёлым, напряжённым, как перед грозой. Григорий что-то хотел сказать, но не решался. Я видел это по тому, как дёргались мускулы на его челюсти, как он время от времени поднимал глаза на моё лицо, затем снова опускал.

Наконец, закончив с первой рукой, он замер, держа мою ладонь в своих.

— Вихрь, — произнёс он тихо. — Он не тот, что был три месяца назад.

Я посмотрел на него, встречаясь взглядом. В его глазах читалось предупреждение.

— Знаю, — ответил я так же тихо.

— Нет, — Григорий покачал головой. — Ты не понимаешь. Я видел его вчера на тренировке. Специально зашёл посмотреть. Тот Вихрь, с которым ты дрался в прошлый раз, был талантливым мальчишкой, привыкшим к лёгким победам. Расточительным. Небрежным. Но этот…

Он замолчал, подбирая слова. Его хватка на моей руке усилилась.

— Этот голодный. Понимаешь? По-настоящему голодный. Как уличная собака, которую слишком долго не кормили. Он работает на пределе, выжимает из себя всё, не оставляет запаса. И что хуже всего…

Григорий наклонился ближе, понижая голос до шёпота:

— Его взгляд… Такой я видел только у бойцов, которые шли мстить. Не за деньги. Не за славу. А просто, чтобы убить.

Он отпустил мою руку и принялся бинтовать вторую. Я молчал, переваривая сказанное. Григорий не знал о нашем разговоре в переулке. Не знал о сделке, о том, что мы с Вихрем договорились растягивать бой. Для него это был обычный смертельный поединок, где один из нас не должен был выйти живым.