Всё. Пора завтракать, а затем двигаться навстречу своей судьбе.

Выйдя из подъезда, я сразу почувствовал, что за мной наблюдают. Не угрожающе — скорее… с ожиданием. Инстинкт, отточенный годами жизни на улицах, заставил меня оглядеться, прежде чем делать следующий шаг.

Мышонок стоял у противоположной стены дома, частично скрытый тенью от козырька подъезда. Заметив мой взгляд, он буквально выстрелил из своего укрытия, пересекая заснеженную улицу с такой скоростью, будто за ним гнались все полицейские Ржавого Порта.

— Сокол! — выдохнул он, останавливаясь передо мной и слегка подпрыгивая от нетерпения. Щёки парня горели от возбуждения или от мороза. — Ты готов? Сегодня же твой бой!

Я натянул перчатки, чувствуя, как мороз покусывает непокрытую кожу лица.

— Готов, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал.

А действительно, готов ли я? Если честно, понятия не имею. Не спал всю ночь, в теле тяжесть, в голове туман, несмотря на чай Григория и нашатырь. Но разве у меня есть выбор? Сегодня либо я вытаскиваю Кристи и мы начинаем новую жизнь, либо…

Не думай об этом, Макс. Просто делай.

Мышонок явно хотел что-то сказать, но запнулся. Открыл рот, закрыл, затем быстро оглянулся через плечо, словно проверяя, что кто-то всё ещё там. Я проследил за его взглядом и увидел, как из-за угла соседнего дома начали появляться фигуры.

Одна. Две. Три.

Дети выходили медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть меня. Девять фигурок разного роста — от совсем малышей лет семи до подростков постарше. Все закутаны в слои тряпья, которое в трущобах считается зимней одеждой — потрёпанные куртки с оторванными карманами, шапки с дырками, шарфы, сделанные из остатков ткани.

Они выстроились полукругом вокруг нас с Мышонком, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я видел их лица. И то, что я увидел в этих лицах, заставило что-то болезненно сжаться в груди.

Надежда.

Чистая, неподдельная, почти отчаянная надежда. Они смотрели на меня так, будто я был не просто человеком, который умеет драться. А кем-то большим. Символом. Доказательством, что улица — это не приговор на всю жизнь. Что можно вырваться из грязи наверх, если достаточно сильно захочешь.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал тяжесть этой ответственности. Они не просто пришли пожелать удачи. Они пришли увидеть своё будущее. Убедиться, что оно существует.

Самый старший из них — парень лет тринадцати, со шрамом, рассекающим левую щёку от виска до подбородка — первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как он выпрямил спину, словно готовясь к чему-то важному.

— Мы пришли пожелать тебе победы, Сокол, — его голос звучал серьёзно. Слишком серьёзно для мальчишки его лет. Но улица быстро учит говорить как взрослый. — Ты для нас…

Он запнулся, подбирая правильные слова. Я видел, как он сглотнул, как его пальцы сжались в кулаки от напряжения.

— Ты показал, что можно стать кем-то… если очень сильно этого захочешь.

В этих простых словах было столько веса, что я почувствовал, как перехватило дыхание. Он сказал вслух то, во что я сам отчаянно пытался верить последние месяцы. Что я — не просто уличная крыса, которой повезло. Что я действительно могу измениться, вырасти, стать кем-то.

Другой мальчуган, возможно из самых младших, подался вперёд, его глаза горели возбуждением пополам с тревогой.

— А ещё мы узнали, что это будет смертельный бой! — выпалил он одним духом, и его голос сорвался на верхней ноте. — Это правда? Ты действительно будешь драться насмерть?

Слова повисли в морозном воздухе. Остальные дети замерли, ожидая ответа. Некоторые затаили дыхание. Самые маленькие прижались к старшим.

Я медленно кивнул, не в силах соврать.

— Правда.

Молчание. Только снег шуршал, оседая на мостовую. Где-то вдали прозвучал заводской гудок — начало рабочего дня для тех, кому повезло иметь работу.

А потом из толпы детей шагнула вперёд девочка. Маленькая, лет восьми, с огромными карими глазами на худеньком лице. Её волосы были заплетены в две косички, но так неумело, что пряди торчали во все стороны. На носу — россыпь веснушек, которые делали её похожей на воробышка.

Она остановилась прямо передо мной, запрокинула голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и протянула крошечную ладошку, в которой было зажато что-то разноцветное.

— Это… это талисман, — пробормотала она так тихо, что я едва расслышал. Её щёки покраснели не только от холода. — Я его сама сплела. Из ниток, что нашла на рынке. Он принесёт тебе удачу.

Я опустил взгляд на её подарок. Браслет. Самодельный, сплетённый из красных и синих нитей — кривой, с неровными узлами, местами перетянутый, местами слабоватый. Работа детских пальцев, которые ещё не знают ловкости взрослых рук. Примитивный. Наивный.

И одновременно очень ценный.

Потому что в каждом узелке этого браслета была надежда. Вера в то, что я вернусь. Что магия цветных ниток способна защитить человека от смерти.

Я присел на корточки, опускаясь до её уровня. Холод от снега мгновенно пробрался сквозь ткань штанов, но я не обратил на это внимания. Протянул руку, и она осторожно, почти благоговейно, надела браслет мне на запястье.

— Спасибо, — сказал я, и моё горло неожиданно сдавило. — Буду носить его, не снимая. Обещаю.

Её лицо преобразилось. Засияло такой радостью, такой искренней, детской радостью, что на мгновение мне показалось, будто солнце прорвалось сквозь серые тучи.

Я поднялся, и тут остальные дети словно прорвало. Они начали протягивать свои подарки — каждый хотел дать мне что-то на удачу.

Один мальчик, совсем малыш, протянул камень. Обычный речной камешек, но отполированный до блеска — наверное, он часами тер его о ткань, чтобы добиться такого результата. Гладкий, серый, размером с грецкий орех.

— Он волшебный, — прошептал малыш серьёзно. — Я его нашёл у реки. Там, где живут русалки.

Я взял камень, согрел его в ладони.

— Спасибо. Позабочусь о нём.

Девочка постарше — лет десяти, с острым подбородком и настороженными глазами — положила мне в руку монетку. Медную, затёртую до блеска.

— Это моя счастливая монета, — сказала она, и в её голосе прозвучала жертвенность. — Я её всегда ношу. Она два раза спасла меня от полиции. — Она сглотнула. — Но сегодня она нужна тебе больше.

Один за другим они подходили. Каждый оставлял что-то своё. Пуговицу, которую считали талисманом. Кусок ленты. Перо, найденное на улице. Маленькую фигурку, вырезанную из дерева. Кто-то просто сжимал мою руку и шептал: «Удачи».

Я принимал всё это молча, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и болезненное одновременно. В трущобах тебя с детства учат не показывать эмоций. Слёзы — это слабость. Привязанность — это уязвимость. Надежда — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

Но сейчас, стоя посреди заснеженной улицы, окружённый детьми, которые отдавали мне свои самые ценные вещи, я чувствовал, как эти правила рушатся. Горло сдавило. Глаза предательски защипало.

Чёрт. Держись. Не сейчас.

Мышонок подошёл последним. Он стоял чуть поодаль, давая остальным завершить свой ритуал. Теперь, когда все отступили, он приблизился — медленно, с каким-то новым выражением лица. В его глазах читалось что-то большее, чем просто детское восхищение или волнение.

Понимание.

Он был слишком умным для своих лет, этот пацан. Видел то, что другие предпочитали не замечать. Понимал, что сегодняшний бой — это не просто очередная драка ради денег или славы. Это граница. Линия, за которой либо новая жизнь, либо конец.

— Ты вернёшься, — сказал он тихо, так тихо, что его слова предназначались только для меня. — Правда?

Это был не вопрос, а скорее утверждение, в которое он отчаянно пытался верить.

Я посмотрел на него — на этого десятилетнего пацана с щербатой улыбкой и слишком мудрыми глазами. На мальчишку, который уже знал, что такое предательство, голод, страх. Который видел смерть ближе, чем многие взрослые. И который сейчас стоял передо мной, ожидая ответа, который определит, во что ему верить дальше.