— Знаю.

— А полсекунды в бою — это разница между жизнью и смертью.

— Знаю, — повторил я тише.

Григорий закончил с первой рукой и взялся за вторую. Мы молчали.

— Этот бой… — начал он, но осёкся.

Я поднял на него глаза. Григорий никогда не был болтливым. Если он хотел что-то сказать, значит, это было действительно важно.

— Что? — подтолкнул я его.

Он затянул последний узел на бинте и наконец посмотрел мне в глаза.

— Этот бой пахнет дерьмом, — сказал он прямо. — Я тренирую бойцов двадцать лет. Видел всякое. И когда бой пахнет дерьмом, обычно так оно и выходит.

Я промолчал, не зная, что ответить.

— Я не знаю, что там Никонов с Корсаковым затеяли, — продолжил Григорий, убирая остатки бинтов в шкафчик. — И знать не хочу. Но я вижу, что тебя поставили в угол. И ты идёшь на этот бой не потому, что хочешь, а потому что должен.

Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо.

— Так вот что я тебе скажу, пацан. Ты хороший боец. Талантливый. За три месяца ты прогрессировал так, как другие за годы. — Его хватка усилилась. — Но талант — это не всё. Выживание — вот что важно. Понял?

Я кивнул, чувствуя комок в горле.

— Если на ринге станет совсем хреново, если поймёшь, что не тянешь, — Григорий наклонился ближе, — беги. Плюнь на честь, на публику, на этих мудаков в дорогих костюмах. Просто беги и не оглядывайся.

— Не могу, — прохрипел я. — У меня… есть причины остаться.

— Девчонка? — угадал он.

Я снова кивнул.

Григорий тяжело вздохнул, отпустил моё плечо и отступил.

— Ладно. Тогда будем готовиться так, чтобы ты хотя бы дожил до конца первого раунда.

Следующий час был адом.

Григорий гонял меня как проклятый — растяжка, разминка, работа на скорость, на реакцию, на выносливость. Он заставлял меня двигаться, пока мышцы не загорелись огнём, пока в лёгких не запылало от недостатка воздуха, пока усталость не стала физически ощутимой, как свинцовое одеяло на плечах.

— Быстрее! — рявкнул он, когда я отрабатывал связки на груше. — Ты думаешь, Вихрь будет ждать, пока ты раскачаешься?

Я ускорился, выбрасывая удары с такой скоростью, что воздух свистел.

— Ещё быстрее! Где твоя злость? Где твоё желание жить⁈

И я нашёл её. Ту самую злость, что копилась месяцами. Злость на Никонова за то, что превратил меня в своего пса. На Корсакова за то, что держит Кристи. На весь этот проклятый город, где жизнь человека стоит меньше, чем цена билета на бой.

Груша затряслась под градом ударов. Кожа на костяшках лопнула даже сквозь бинты, но я не остановился. Продолжал бить, снова и снова, пока Григорий не схватил меня за плечи и не оттащил.

— Хватит! — рявкнул он. — Сбережёшь силы для ринга!

Я стоял, согнувшись, тяжело дыша. Пот заливал глаза, в горле пересохло, но внутри разлилось странное спокойствие. Усталость никуда не делась, но злость её перебила. Дала новую энергию.

— Вот теперь лучше, — констатировал Григорий, изучая моё лицо. — Гораздо лучше.

Он отошёл к скамье, достал оттуда термос и протянул мне.

— Пей. Это особый чай. Тонизирует лучше кофе, но без дрожи в руках.

Я жадно сделал несколько глотков. Горький, с привкусом каких-то трав, но почти сразу почувствовал, как внутри разливается тепло, а голова становится яснее.

— Что в нём?

— Не спрашивай, — усмехнулся Григорий. — Скажу только, что его рецепт передавался в моей семье из поколения в поколение. Мой дед пил его перед боями. Отец — тоже. Теперь ты.

Я допил чай, чувствуя, как усталость отступает. Не исчезает полностью, но становится терпимой. Управляемой.

— Спасибо, — сказал я, возвращая термос.

Григорий молча кивнул, убирая его обратно.

— Ещё одно, — он достал из кармана небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Понюхаешь перед самым боем. Это нашатырь с добавками. Взбодрит окончательно.

Я взял флакон и спрятал в карман.

Мы стояли в молчании, каждый погружённый в свои мысли. За окном уже начинало светать — серый, тусклый рассвет зимнего утра.

— Григорий, — позвал я, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

— Если я не выйду с ринга… — начал я, но он резко оборвал меня:

— Заткнись. Не надо этой сентиментальной хрени. — Его лицо было каменным. — Ты выйдешь. Потому что я хорошо тебя тренировал. И потому что у тебя есть причина выжить.

Он развернулся и направился к выходу. Но у самой двери остановился, и, не оборачиваясь, произнес:

— Бей первым, — сказал он тихо. — Бей жёстко. И не давай ему опомниться. Это единственный способ выжить против такого, как Вихрь.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я остался один в зале, среди грушей и тренажёров, с забинтованными руками и странным спокойствием внутри.

Пора было возвращаться домой.

Квартира встретила меня привычной тишиной. Михаил, как всегда, бесшумно появился в прихожей, принял куртку и что-то сказал о завтраке, но я его почти не слушал. Вместо этого прошёл в кабинет, сел за письменный стол и достал чистый лист бумаги.

Что написать человеку, которого, возможно, больше никогда не увидишь?

Я сидел несколько минут, просто глядя на бумагу. Потом взял перо — настоящее, с чернилами, потому что такое письмо нельзя было писать шариковой ручкой, и начал писать.

' Кристи. Если ты читаешь это, значит, я не справился. Значит, бой закончился не так, как я надеялся. Прости.

Я знаю, ты, наверное, злишься на меня. За то, что втянул тебя в это дерьмо. За то, что сделал твою жизнь опасной. За то, что оказался не тем героем, которым хотел быть. И ты права. Во всём права.

Но я хочу, чтобы ты знала кое-что.

Я остановился, глядя на слова. Они казались такими банальными, такими недостаточными для всего, что я хотел сказать. Но других слов не находилось.

Ты была единственным человеком, который верил в меня, когда я сам в себя не верил. Единственным, кто видел во мне не уличного оборванца, не пешку в чужих играх, не наследника проклятого рода. Просто… меня.

И это значило больше, чем все деньги Никонова, все обещания Корсакова, вся эта мишура, которой меня пытались купить.

Ты спрашивала, кем я хочу быть. Я долго не знал ответа. Но теперь знаю.

Я хочу быть тем, кто достоин тебя.

Может, не успел. Может, так и остался тем уличным волчонком, который умеет только драться и обманывать. Но я пытался. Честное слово, пытался стать лучше.

Рука дрогнула, оставив на бумаге кляксу. Я выругался себе под нос, но продолжил писать.

У меня есть к тебе одна просьба. Единственная.

Не мсти.

Я знаю тебя, Кристи. Знаю, что первое, что ты захочешь сделать — это найти способ отомстить. Корсакову, Никонову, всем остальным мудакам, которые устроили этот цирк. Но не надо. Пожалуйста.

Просто уезжай. Шакал и Голышев сделают тебе новые документы. У тебя будет новое имя, новая жизнь, новый шанс. Используй его. Уезжай куда-нибудь на юг, где тепло и солнечно. Где нет этой вечной серости и холода. Где никто не знает твоё лицо.

Живи. Влюбляйся. Будь счастливой.

Забудь меня.

Нет, серьёзно. Забудь. Я не хочу быть тенью, которая преследует тебя всю жизнь. Не хочу, чтобы ты превратилась в одну из тех горьких женщин, которые живут прошлым и жаждой мести.

Ты заслуживаешь большего.

Если где-то существует загробная жизнь, я буду наблюдать оттуда и радоваться каждому твоему счастливому дню. А если нет… ну, тогда хотя бы эти слова останутся.

Спасибо тебе. За всё. За веру, за поддержку, за то, что была рядом, даже когда я становился невыносимым.

И прости. За то, что не смог защитить тебя лучше.

Твой, Макс'

Я отложил перо, посмотрел на исписанные страницы. Слишком много? Или слишком мало? Понятия не имею.

Сложил его втрое, запечатал в конверт и написал на нём одно слово: Кристи.