Эти последние слова были произнесены тихим, почти интимным шёпотом.

Я лишь молча кивнул, совершенно не доверяя собственному голосу.

Настя присела в реверансе — медленно, изящно, давая мне возможность во всех деталях разглядеть тонкий изгиб шеи и провокационную линию декольте. Затем развернулась и направилась к выходу. Походка у неё была отточенной: бёдра покачивались чуть сильнее, чем требовалось по строгому дворцовому уставу, словно она точно знала, какой вид открывается сзади и насколько жадно за ней наблюдают. У самого порога девушка замерла, обернулась и снова встретила мой взгляд — с той самой завлекающей, полускрытой улыбкой.

— В любой момент, Ваше Высочество, — повторила она тихим, проникновенным тоном. — Для абсолютно… любой просьбы…

Дверь мягко закрылась, и я остался в густом пару купели один.

Я откинулся на медный борт, тяжело и рвано дыша. Сердце колотилось где-то в самом горле, отбивая оглушительный ритм. Кровь всё ещё пульсировала в висках, а тело пылало — и чертова горячая вода с терпкими маслами совершенно не помогала прийти в себя. Настя ушла, но в воздухе до сих пор висел её сладковатый, цветочный аромат, а перед глазами стоял этот медленный, открытый взгляд и то, как она неосознанно провела языком по пухлым губам.

Это было слишком откровенно. Слишком нагло и просчитано для простого предложения вытереть меня полотенцем.

И как только лихорадочный жар от женской близости начал понемногу спадать, мозг наконец включился на полную мощность, увязывая последние дни в одну странную, нездоровую картину.

Что-то здесь не сходилось.

Сначала те три студентки-практикантки во время осмотра. Молоденькие, неопытные, в тонких халатиках, краснеющие от одного взгляда на обнажённое тело. Настоящих суровых лекарей и хладнокровных медсестер, способных латать раненых без тени эмоций, тут хватало с избытком. Но ко мне почему-то отправили именно зелёных, аппетитных девиц, которые едва удерживали свои юношеские позывы.

Теперь вот Настя. С её подчеркнутой формой, глубоким вырезом, покачивающимися бёдрами и открытым, почто прозрачным флиртом.

Похоже, меня аккуратно, планомерно и очень умело берет в оборот местная контрразведка или кто-то из дворцовых кукловодов. Подорвать контроль семнадцатилетнего пацана, вырванного из трущоб и ошалевшего от резкой смены обстановки, проще всего именно так — через постель, красивую женскую ласку и фальшивую заботу. Подложить нужную девицу, привязать к себе, выведать тайны или просто получить удобный рычаг давления — классика, старая как мир.

Горячая вода, которая только что казалась мне благодатью, теперь начала откровенно раздражать. Никакого расслабления. Пора возвращать жесткий уличный контроль.

Я провёл в воде ещё минут десять, мыслями сбивая лишний жар и окончательно возвращая себе холодный разум. В трущобах за бесплатный сыр всегда расплачивались печенью или кошельком, а в аристократических замках цена за подобное «внимание» явно была в разы выше.

Вынырнув из тяжелых размышлений, я поднял голову и громко позвал:

— Настя!

Дверь открылась мгновенно, без единой секунды задержки. Она действительно дежурила прямо за створкой, выжидая сигнал.

— Да, Ваше Высочество? — в её голосе скользнула живая, мгновенно вспыхнувшая надежда.

— Полотенце. И оставь его на лавке.

Разочарование мелькнуло в её карих глазах на какую-то долю секунды — искреннее, не сымитированное, какое бывает у игрока, чья верная ставка в последний момент срывается с рабочего стола. Но Настя владела собой безупречно. В то же мгновение досада утонула в профессиональной, идеально выверенной улыбке обученной дворцовой служанки.

— Конечно, Ваше Высочество. Сейчас всё принесу.

Голос прозвучал мягко, без единой фальшивой ноты. Она отступила к деревянной стойке, взяла тяжелое, пышное полотенце из белоснежного льна и вернулась к купели. Протянула его мне, но отворачиваться, как того требовал обычные правила приличия, даже не подумала. Настя смотрела прямо, открыто, не без эстетического интереса разглядывая то, что скрывала толща прозрачной, слегка дымящейся воды: плотные узлы уличных мышц, ссадины на костяшках и рваные шрамы, оставшиеся после рингов и подворотней.

Уличные инстинкты сработали раньше, чем успела включиться холодная гордость. Я рывком перехватил льняное полотно, плотно обернулся им прямо в купели, толща воды взметнулась брызгами, и только после этого я поднялся на ноги. Её взгляд, физически ощутимый и липкий, прошел по моей спине, плечам и мокрым волосам, фиксируя каждую деталь.

— Одежда там, — она едва заметно кивнула в сторону резного кресла у высокого окна, не отводя от меня темных глаз. — Если возникнет необходимость в помощи… с гардеробом или шнуровкой…

— Ничего не нужно, — перебил я её, выдавив из себя короткую ухмылку, за которой обычно скрывают раздражение. — Спасибо, Настя. Я справлюсь сам.

Она задержалась у двери еще на секунду — ровно настолько, чтобы пауза стала ощутимой. Затем плавно опустилась в безупречном, глубоком реверансе и выскользнула в коридор.

Это был профессиональный расчет, игра в поддавки, аккуратно выстроенный подкоп под мою оборону. Я слишком хорошо знал этот паршивый подтекст: предложение «помощи» вернется. В разном исполнении, с разными лицами, запахами духов и глубиной вырезов. И основной вопрос заключался лишь в том, на сколько хватит моей выдержки, пока контрразведка не решит сменить тактику на более жесткую.

Я едва успел насухо вытереть воду с кожи и запахнуть тяжелый махровый халат, когда в дубовую дверь ровно трижды постучали. Сухо, без лишнего давления.

— Войдите.

Порог переступил мужчина средних лет в безупречно подогнанном черном сюртуке. Седина на висках была выстрижена с хирургической точностью, строгие черты лица не выражали ровным счетом ничего, кроме заученной годами невозмутимости. Камердинер старой закалки — из тех, кто знает о тайнах хозяев больше, чем их личные духовники, но никогда не обронит и слова.

— Ваше Высочество, меня зовут Пётр. Я буду вашим камердинером, — он окинул меня быстрым, сканирующим взглядом профессионала, цепляясь за осанку, мокрые патлы и халат. На долю секунды в уголках его тонких губ тенью проскользнула едва заметная, сдержанная усмешка. — Сначала цирюльник приведет в порядок волосы, а затем я лично помогу вам облачиться в парадный костюм.

Он сделал жест рукой, приглашая пройти в смежный покой, и тихо, словно между делом, произнес мне в спину:

— И приношу извинения за нескромность Анастасии. Девушка молодая, неопытная. Не рассчитала… собственного энтузиазма.

Пётр сделал паузу, давая смыслу слов уложиться в моей голове.

— К вечеру мы заменим ее. Пришлем в ваши покои более опытную служанку, которая досконально обучена соблюдать необходимую дистанцию.

Заявление о более опытной служанке прозвучало из уст Петра буднично, словно разговор шел о замене подарочной ленты. Но уличная закалка сработала быстрее, чем включился аристократический этикет: фраза мгновенно перевелась на понятный язык подворотен. Первая наживка оказалась слишком грубой. Пацан из трущоб не поплыл от глубокого выреза и дешевого флирта, а значит, следующую девку контрразведка подложит изощреннее, тоньше и без очевидной вульгарности.

— Хотя, — добавил камердинер, и в его сухом голосе впервые прорезалась едва заметная, едва уловимая ироничная нотка, — судя по тому, как быстро Анастасия выскочила из ваших покоев с пылающими щеками, вы произвели на нее неизгладимое впечатление.

Кровь мгновенно прилила к лицу. Я ощутил, как уши наливаются глухим жарким гулом. Одно дело — разгадать чужой расклад и хладнокровно осадить подставную служанку, и совсем другое — когда взрослый интриган с безупречной выправкой тычет тебя носом в эту неловкость. Я сжал челюсти, чтобы не выдать лишних эмоций, и лишь молча шагнул в смежную комнату.

Парикмахер уже ждал внутри. Молодой парень с идеально прилизанными, лоснящимися волосами, в щегольском жилете и с манерами избалованного столичного денди. Впрочем, его холеный вид никого не мог обмануть: пальцы дергались профессионально и цепко.