Мы дошли до служебного выхода, и Голышев осторожно приоткрыл дверь, проверяя, что снаружи. Холодный ветер ворвался внутрь, неся с собой снежные хлопья и запах ночного города.

— Чисто, — шепнул он. — Идём.

Мы выскользнули наружу один за другим. Переулок встретил нас темнотой и тишиной — резкий контраст с хаосом внутри здания. Снег всё ещё валил, густой и плотный, заметая следы почти мгновенно. Холод обжёг рану на плече, и я невольно поморщился, но заставил себя идти дальше.

У края переулка стоял фургон. Старый, с облезлой краской и ржавыми бортами, с надписью какой-то несуществующей компании по доставке на боку. Идеальная маскировка — такие фургоны сотнями ездят по городу каждый день, и никто не обращает на них внимания.

Дверь водительской кабины открылась, и оттуда высунулся Шакал. Даже в темноте я узнал его силуэт — широкие плечи, парик, изуродованное татуировками лицо.

— Живые? — спросил он вместо приветствия. — Отлично. Залезайте быстрее, у нас гости на хвосте.

Действительно — где-то позади, из здания «Морского дьявола», вырвался крик. Не обычный крик, а вопль ужаса, полный такого шока и отчаяния, что даже на расстоянии он заставил меня вздрогнуть.

— ОН МЁРТВ! БОСС МЁРТВ!

Голос надорвался на верхней ноте, эхом отразившись от стен переулка.

За ним последовали другие — крики, вопли, проклятия. Звук разбиваемого стекла, грохот переворачиваемой мебели, топот десятков ног, бегущих в разных направлениях. Кто-то рыдал. Кто-то орал приказы. Кто-то просто кричал от паники, не в силах поверить в произошедшее.

— НИКОНОВ УБИТ! НИКОНОВ МЁРТВ!

Слова разносились по улицам, подхваченные десятками глоток. Паника распространялась, как пожар — быстро, неудержимо. Вся система власти Никонова держалась на нём одном, на страхе перед ним. И теперь, когда его не стало, эта система начала рушиться, как карточный домик.

Свистки полиции взвыли где-то близко. Слишком близко.

— В ПЕРЕУЛОК! ОНИ УШЛИ В ПЕРЕУЛОК!

Чей-то голос, звонкий и чёткий, прорезался сквозь хаос. Кто-то нас заметил. Или просто догадался, куда мы могли уйти.

Голышев рванул к задней двери фургона, распахнул её одним резким движением. Внутри был тесный кузов с импровизированными сиденьями вдоль бортов и чем-то вроде носилок на полу.

— Внутрь! Быстро! — рявкнул он, и в его голосе не было обычного спокойствия.

Топот приближался. Я слышал, как охранники выбегают из здания, как их крики становятся громче, ближе. Ещё минута — и они будут здесь.

Вихрь первым забрался внутрь, осторожно укладывая Кристи на носилки. Её голова мотнулась в сторону, но глаза остались закрытыми. Бледное лицо, запёкшаяся кровь под носом — она выглядела хрупкой и такой беззащитной. Но всё-таки живой.

Григорий запрыгнул следом, потом Голышев. Я попытался подтянуться здоровой рукой, но ноги подкосились, и я бы рухнул, если бы Вихрь не схватил меня за руку и не втащил внутрь.

— Спасибо, — выдохнул я.

Вихрь только кивнул.

Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, и фургон сорвался с места. Резко, с пробуксовкой на снегу, швырнув всех нас в кучу. Я упал на бок, и боль в плече взорвалась новой волной, заставив застонать сквозь сжатые зубы.

— Держитесь! — крикнул Шакал из кабины. — Будет немного трясти!

Фургон вильнул влево, потом вправо, едва не задев углом здания. Мы катались по полу кузова, цепляясь за что могли. Григорий схватил меня за куртку, не давая удариться о борт. Голышев прикрывал собой Кристи на носилках, чтобы её не сбросило на пол.

Снаружи доносились крики, свистки, но фургон уже набирал скорость, уходя от погони в лабиринт узких переулков. Шакал знал этот город как свои пять пальцев — каждую подворотню, каждый лаз, каждый укромный путь. Если кто и мог увести нас от преследования, так это он.

Несколько минут мы ехали в напряжённом молчании, слушая вой двигателя и скрежет шин по заснеженной мостовой. Потом фургон замедлился, свернул ещё раз, и голос Шакала донёсся из кабины:

— Оторвались. Но это ненадолго.

Я медленно сел, прислонившись спиной к борту. Каждое движение отзывалось болью, но я заставил себя выпрямиться, не показывать слабость. Голова кружилась от кровопотери, перед глазами плясали чёрные пятна. Но я был жив. Мы все были живы.

Голышев уже возился с медицинской сумкой, которую достал из-под сиденья. Перевязочные материалы, антисептик, обезболивающее. Автомобильная аптечка, но лучше, чем ничего.

— Дай посмотрю, — сказал он, подбираясь ко мне.

Я не стал спорить. Просто сидел неподвижно, пока он аккуратно снимал импровизированную повязку из рубашки Никонова. Ткань прилипла к ране, и когда он оторвал её, боль прострелила от плеча до пальцев. Я прикусил губу, чтобы не закричать.

— Рана чистая, — констатировал Голышев, осматривая повреждение. — Пуля действительно прошла навылет, не задела ничего важного. Повезло тебе, наследник. Ещё пара сантиметров вправо — и попала бы в артерию. Тогда бы ты истёк кровью за несколько минут.

Он полил рану антисептиком, и жжение было такое адское, что мир на мгновение поплыл. Потом начал накладывать нормальную повязку из стерильных бинтов. Туго, профессионально.

— Это продержится до Ростова, — сказал он, заканчивая. — Там тебя уже нормально залатают. Правда, шрам останется.

— Мне плевать на шрамы, — пробормотал я, откидывая голову на борт и закрывая глаза.

Усталость накатывала волнами, тяжёлая, всепоглощающая. Хотелось просто отключиться, провалиться в темноту, где нет боли, нет мыслей, нет воспоминаний о произошедшем.

Но я заставил себя открыть глаза и посмотреть вокруг.

Вихрь сидел напротив, прислонившись к борту и держась за рёбра.

— Корсаков ушёл, — сказал он после молчания.

— Знаю.

— Он не простит. Будет охотиться.

— Пусть попробует, — я встретил его взгляд. — Я не боюсь его.

Вихрь усмехнулся — болезненно, кривовато, но искренне.

— Я заметил. — Он помолчал ещё немного, потом добавил тише: — Спасибо. За семью. Я… я не знаю, как тебе оплатить.

— Не надо отплачивать, — я покачал головой. — Мы квиты.

— Нет, — Вихрь покачал головой, и в его голосе была железная уверенность. — Не квиты. Твои люди вытащили моих родных, хотя не могли этого делать. Ты мог просто уйти, оставив меня в кабинете. Но ты этого не сделал. — Он выдержал паузу. — Я должен тебе. И однажды отплачу. Как-нибудь.

Я не знал, что ответить. В трущобах не было таких понятий. Там люди не делали ничего из благодарности — только из страха или выгоды. Долг чести, верность, признательность — всё это были красивые слова для тех, кто мог себе позволить роскошь не думать о выживании каждую секунду.

Но Вихрь был серьёзен. Я видел это в его глазах, в том, как он держался, несмотря на боль и истощение. Он действительно считал, что должен мне. И собирался отдать этот долг, когда придёт время.

Странное чувство. У меня появился кто-то, кто был мне обязан не из страха, а из благодарности. Кто-то, на кого я мог положиться, не опасаясь удара в спину.

Это было… непривычно. И немного страшно. Потому что теперь у меня была ответственность не только за себя и Кристи, но и за этого парня с разбитым лицом, который смотрел на меня как на… чёрт, даже не знаю. Не как на босса. Не как на господина. Как на товарища. На равного.

— Хорошо, — выдохнул я наконец.

Вихрь кивнул, довольный ответом, и снова откинулся на борт, закрывая глаза.

Рядом с ним зашевелилась Кристи. Сначала едва заметно — пальцы дрогнули, голова чуть повернулась в сторону. Потом её веки задрожали и начали подниматься.

Я мгновенно оказался рядом, игнорируя протесты раненого плеча. Опустился на колени возле носилок, вглядываясь в её лицо.

— Кристи? — позвал я тихо. — Ты слышишь меня?

Её глаза открылись — медленно, с трудом, словно веки весили тонну. Зрачки были расширенными, взгляд мутный, нефокусированный. Она смотрела куда-то сквозь меня, не видя.

— Макс?.. — голос был слабым, хриплым, еле слышным даже в тишине фургона.