— Мне плевать, — перебил я, и в моём голосе прозвучала такая твёрдость, что Голышев замер. — Оставь её.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, изучая. Потом медленно поднялся на ноги, не убирая нож.

— Ты ошибаешься, — сказал он тихо, но жёстко. — Я видел таких. Жаждущих мести, одержимых ею. Она не остановится. Никогда.

— Может быть, — я встретил его взгляд. — Но я не буду убивать беспомощную девушку. Я не настолько ещё опустился.

— Это не благородство, — Голышев сделал шаг ко мне. — Это глупость. Сантименты, которые могут стоить тебе жизни. И не только твоей — жизни твоей девушки, Вихря, всех, кто рядом с тобой.

Я понимал, что логика была полностью на его стороне. Алиса была угрозой — реальной, смертельной угрозой в будущем. Оставить её в живых значило оставить за спиной врага, который будет ждать своего часа.

Но я смотрел на её беспомощное тело и не мог. Просто не мог.

Я убил сегодня человека. Вонзил нож в его сердце, почувствовал, как уходит жизнь. Этого было более, чем достаточно на сегодня.

— Я не прошу тебя понять, — выдохнул я. — Просто… оставь её. Это мой выбор. И моя ответственность за последствия.

Голышев стоял молча, сжимая рукоять ножа. Я видел, как в его глазах борются профессионализм и что-то ещё. Он был агентом, обученным принимать жёсткие решения, устранять угрозы без колебаний. Но он также был человеком, который служил наследнику Белозёрских. И если этот наследник отдавал приказ…

— Ты совершаешь огромную ошибку, — произнёс он наконец, убирая нож за пояс. — Но… как скажешь.

В его голосе звучало разочарование. И предупреждение.

— Когда она придёт за тобой, а он точно придет, — добавил он, уже направляясь к двери, — вспомни этот момент. Запомни, что у тебя был шанс предотвратить это.

Он вышел в коридор, не оглядываясь.

Вихрь, всё это время молча наблюдавший за нашим обменом, посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Только понимание.

— Ты мягче, чем я думал, — сказал он тихо. — Не знаю, хорошо это или плохо.

Я не ответил. Просто ещё раз посмотрел на Алису, потом развернулся и пошёл к выходу, стараясь не думать о том, что Голышев был прав.

У двери я обернулся в последний раз.

Кабинет Никонова был разгромлен. Разбитое окно зияло чёрной дырой, впуская внутрь снег и ветер. Перевёрнутая мебель, осколки стекла, лужи крови. Тело Никонова в центре, накрытое остатками его же рубашки. Алиса у стены, беспомощная, но живая.

Я сделал выбор.

Может, правильный. Может, нет.

Но это был мой выбор.

Третий этаж встретил нас гробовой тишиной. Коридор был пуст — вся охрана внизу, разбиралась с хаосом после того, как мы с Вихрем устроили им представление. Или эвакуировала важных гостей. Или просто тупо не знала, что делать после того, как их босс перестал отдавать приказы.

Наши шаги гулко отдавались от стен — особенно тяжёлые шаги Вихря, который нёс Кристи. Я шёл позади, держась за стену левой рукой и оставляя кровавые отпечатки на дорогих обоях. Кровь всё ещё сочилась сквозь импровизированную повязку, хоть и медленнее. Голова кружилась, мир время от времени терял фокус, расплываясь по краям.

Но я шёл. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что если я остановлюсь, то упаду. А если упаду, то не встану.

— Лестница, — Голышев указал на знакомый проём впереди.

Спуск на второй этаж был медленным, мучительным. Каждая ступенька отзывалась новой вспышкой боли в плече. Ноги подкашивались, приходилось хвататься за перила здоровой рукой, чтобы не рухнуть вниз кувырком.

Вихрь остановился, обернулся ко мне:

— Нужна помощь?

— Нет, — отрезал я, и голос вышел резче, чем хотелось. — Справлюсь сам.

Он понял. Гордость, глупая мужская гордость, не дающая признать слабость. Он просто кивнул и продолжил спускаться.

Второй этаж был не таким пустым. Здесь, по коридору, валялись тела охранников, которых мы вырубили по пути наверх. Некоторые всё ещё были без сознания, распластавшись в неудобных позах. Но двое уже начинали приходить в себя — один стонал, держась за голову, второй пытался сесть, тряся головой и моргая, словно не понимая, где находится.

Голышев не стал церемониться. Он просто выпустил два коротких звуковых удара. Направленные, точечные, не смертельные, но достаточные, чтобы вырубить снова.

Оба рухнули обратно, и мы прошли мимо, не замедляясь.

Я смотрел на эти тела и думал: сколько людей сегодня пострадало из-за меня? Сколько было ранено, покалечено, убито? Охранники просто делали свою работу. Защищали своего босса. А я…

Я превратил их рабочую смену в кошмар.

«Перестань», — одёрнул я себя. — «Они бы убили тебя без колебаний. У тебя не было выбора».

Но голос внутри, тихий и назойливый, шептал: «Выбор есть всегда. Просто сегодня ты выбрал насилие».

Первый этаж встретил нас какофонией звуков.

Крики. Стоны. Плач. Топот множества ног. Приказы, которые никто не выполнял. Звук разбиваемого стекла где-то в глубине здания. Вой сирен снаружи — полиция уже ехала, привлечённая хаосом и слухами о беспорядках в «Морском дьяволе».

Зал был похож на поле боя после сражения. Перевёрнутые столы и стулья валялись повсюду, как игрушки гигантского ребёнка, устроившего истерику. Разбитые бутылки, лужи алкоголя вперемешку с кровью, осколки хрусталя, растоптанная еда. Люди всё ещё толпились у выходов, давя друг друга в попытке вырваться наружу.

Охрана металась между ними, пытаясь навести хоть какой-то порядок, но это была безнадёжная задача. Паника — штука заразная. Стоит одному начать кричать и бежать, и остальные следуют за ним, не задумываясь.

Мы двигались вдоль стены, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания. Голышев шёл впереди, расчищая путь звуковыми толчками, когда кто-то случайно загораживал дорогу. Вихрь следовал за ним, крепко прижимая к груди бесчувственную Кристи. Я замыкал цепочку, с трудом держась на ногах и молясь, чтобы никто не обратил на нас внимания.

И, похоже, нам везло. Охране было не до нас — они были заняты эвакуацией важных гостей.

Служебный выход был уже близко. Я видел знакомую металлическую дверь в дальнем конце зала, ту самую, через которую меня привезли несколько часов назад. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор. Может, так и было.

— Сокол!

Голос, знакомый до боли, заставил меня резко остановиться и обернуться. Мир качнулся от резкого движения, но я устоял, вцепившись в спинку перевёрнутого стула.

Григорий пробирался к нам через хаос зала. Его лицо было разбито — синяк на скуле, рассечённая бровь, распухшая губа. Костяшки пальцев кровоточили, куртка порвана на плече. Но он двигался уверенно, отталкивая паникующих людей, расчищая себе путь к нам.

Когда он приблизился, его взгляд сразу упал на мою раненую руку и окровавленную повязку. Лицо потемнело.

— Твою мать, пацан… — выдохнул он, и в его голосе была смесь злости, облегчения и чего-то ещё, чего я не мог определить.

— Царапина, — попытался я улыбнуться, но получилась кривая гримаса.

— Ага, — Григорий подошёл ближе, быстро осматривая повязку. — А что с Никоновым?

В воздухе повисло напряженное молчание.

Григорий смотрел мне в глаза, и я видел, как он понимает. Читает ответ в моём взгляде, в том, как я стою, в том, как я не отвечаю. Его челюсть напряглась, что-то промелькнуло в глазах — не осуждение, нет. Скорее признание неизбежного.

— Ладно, — произнёс он наконец, и его голос стал жёстче. — Разговоры потом. Сейчас — уходим. Быстро, пока вся полиция города не собралась здесь.

Он развернулся, проверяя путь к выходу, и я увидел, как он слегка прихрамывает. Кто-то здорово его огрел, пока он прикрывал нас.

— Григорий, — позвал я, и он обернулся. — Спасибо. За всё.

На его побитом лице появилась призрак улыбки.

— Заткнись, пацан. Ещё успеешь меня поблагодарить, когда выберемся отсюда живыми.