Тревога уже поднята, охрана поставлена на уши, и через пару минут шахту начнут заливать парализующим газом или простреливать снизу доверху.

Кравцов глянул на циферблат часов.

До конца действия маскировочной сыворотки Виктора оставалось пять с половиной часов. За это время нужно докопаться до правды и выбраться наружу. Иначе прежние черты лица вернутся прямо под прицелом сотен внутренних камер наблюдения.

— Пять с половиной часов… — прошептал Кравцов, покрепче перехватывая рукоять клинка и вглядываясь в тёмные вентиляционные люки на противоположной стене шахты. — Вполне достаточно, чтобы перевернуть эту богадельню вверх дном.

Он скользнул по балке в сторону технического тоннеля. Охота началась.

Гулял себе, никого не трогал. Дышал свежим ночным воздухом, неторопливо шагал по тихому коридору… и тут на тебе. Оказался в смертельной опасности. Зашибись.

Прямо передо мной возникло грозное орудие неизбежной расправы — увесистая деревянная швабра с прикрученной на проволоку серой мокрой тряпкой. А сжимали этот черенок две побелевшие от напряжения женские руки.

— Не подходи к ним! — отчаянно выкрикнула женщина, выставляя швабру вперёд на манер рыцарского копья. — Я… я тебя ударю! Слышишь⁈ Отойди от них… Отойди! Кто ты такой⁈

На вид ей было то ли тридцать пять, то ли под пятьдесят. По такому лицу возраст не определишь. Худая, кожа землисто-серая, глаза запали, а под скулами залегли глубокие тени. Так выглядят после затяжной, изматывающей болезни. Обычный синий рабочий халат поверх поношенного свитера, стоптанные войлочные тапочки.

Но вот взгляд… Она смотрела на меня с животным ужасом. Её мелко трясло, губы пересохли, колени под халатом ходили ходуном. А с места не сходила. Вцепилась в полированное дерево так, словно без этой швабры ей уже и держаться было не за что.

— Но здесь же никого нет, — я выразительно развёл руками, оглядывая стерильный коридор. — Откуда ты вообще взялась?

— Не важно! — взвизгнула она, срываясь на сип. — Не твоё дело! Я сейчас охрану подниму! Полицию вызову, всех на ноги поставлю! Что ты здесь делаешь⁈

— Ну… гуляю, — пожал я плечами. — Что, не видно?

Женщина стояла, намертво перегородив собой массивную металлическую дверь с герметичным магнитным замком и круглым смотровым окошком. А мне, между прочим, нужно было именно туда.

— Я тебя не пущу! — заявила она. Голос почти срывался на визг, но уступать она не собиралась. — Только через мой труп!

— Блин, — я сокрушённо вздохнул. — А зачем мне тебя убивать? Я же русским языком говорю: гуляю. Не пришёл я никого убивать.

Она с всхлипом втянула воздух сквозь зубы, лихорадочно оглядывая меня и выискивая хоть какую-нибудь зацепку.

В этот момент я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Хорошо, что я заранее потратил пару минут и слегка подкорректировал собственную внешность: чуть сместил хрящи переносицы, сдвинул линию скул на пару миллиметров, опустил уголки глаз и превратил свою физиономию в лицо неприметного уставшего мужика лет сорока. А то красовался бы завтра знаменитый ветеринар Виктор во всех криминальных сводках Империи под заголовком: «Столичный ветеринар напал на ночную уборщицу со шваброй». Это фиаско, братан.

— Окей, — я склонил голову набок. — Давай начистоту. Как мы будем действовать: по-хорошему или по-плохому?

— Даже если ты меня убьёшь… Даже если перешагнёшь через меня и пойдёшь к детям, у тебя ничего не выйдет! Ты хоть знаешь, где находишься⁈ Этот стационар под личной опекой Императорского медицинского отдела! Нас Тайная Канцелярия курирует! Государь такого не простит! Тебя из-под земли достанут, по косточкам разберут, живьём в гранит закатают!..

Слушать дальше эту пламенную агитацию не имело никакого смысла.

— Хорошо, — спокойно сказал я.

Пока она выкрикивала угрозы, я развернул тончайшие диагностические щупы и осторожно прощупал её биополе. Защиты там не было никакой — обычный барьер истощённого организма с кучей застарелых сбоев. Нужную точку воздействия я нашёл мгновенно.

— Ну, раз так, то я, пожалуй, пойду, — я сделал вид, что разворачиваюсь к выходу. — Всего хорошего.

В следующий миг я резко выставил вперёд открытую ладонь и запустил привычный биологический механизм у себя в груди: лёгкие мгновенно расширились, альвеолы перестроились в замкнутый контур синтеза, и я с коротким свистом выдохнул вперёд плотную струю бесцветного газа. Моя собственная разработка — мягкий нейропаралитический аэрозоль мгновенного усыпления. Сосуды и клетки мозга не страдают: человек просто глубоко засыпает через две секунды после первого же вдоха. Максимум три — если у цели феноменальная масса тела или врождённое сопротивление ядам.

Облако накрыло женщину с головой.

Она закашлялась. Зажмурилась, зажала рот рукавом, зашаталась…

Но не упала.

Я замер и с интересом уставился на неё.

«Так… пять секунд. Восемь… Десять… Пятнадцать?..»

Женщина захлёбывалась сухим кашлем, слёзы текли по её худым щекам, ноги подкашивались, а она всё цеплялась за эту дурацкую швабру с таким остервенением, какого я от человека не ожидал. И по-прежнему закрывала спиной запертую дверь.

«Двадцать секунд… двадцать пять… Тридцать две секунды⁈ Да что с этой женщиной вообще не так⁈»

Она не должна была простоять даже пяти секунд. Это физиологически невозможно при таком объёме паралитика! Человеческий синапс просто обязан был заблокировать передачу импульсов.

Только на тридцать пятой секунде её пальцы наконец разжались. Черенок с глухим стуком ударился об кафель. Женщина начала медленно оседать на пол, но даже падая, она не сводила с меня мокрых, полных отчаянной ненависти глаз.

Я шагнул вперёд и успел подхватить её под мышки, не дав приложиться затылком о плитку. Аккуратно уложил на бок вдоль стены.

— Да уж… некрасиво получилось, — пробормотал я, копируя её отпечатки на свою руку. — А ведь я реально пришёл всего лишь помочь.

Я выпрямился, подошёл к двери и прижал ладонь к магнитной панели. Замок щёлкнул, и тяжёлая створка плавно пошла в сторону.

За дверью открылся просторный, приглушённо освещённый исследовательский блок.

Комплекс оказался небольшим: десяток специализированных боксов за прозрачными звукоизоляционными перегородками. Врачей и дежурного персонала здесь было мало, на весь сектор едва ли набралась бы дюжина сотрудников. Зато с покровителями заведению повезло. Уборщица, оказывается, кричала правду: этим полусекретным комплексом действительно занимался сам имперский медицинский департамент.

Вдоль стен ровно гудели дорогущие фильтрационные установки, в потолочных балках пульсировали накопители стабилизирующих заклинаний высшего класса, а вокруг стеклянных инкубаторов мигали экраны диагностических артефактов, стоимость каждого из которых легко потянула бы на хороший особняк на Васильевском острове.

Всё это великолепие поддерживало жизнь тех, кто лежал в боксах.

Там были дети. Младенцы и малыши, для которых весь доступный мир ограничивался стерильной капсулой. За её пределами они просто не могли выжить.

Дети, рождённые с тяжелейшими эфирными и биологическими аномалиями.

В последние десятилетия из-за нестабильности магического фона, химерных заражений и постоянных выбросов дикого эфира по всей Империи такие мутации стали всплывать всё чаще. Большинство целительских клиник перед подобными случаями просто умывали руки. Одарённые жизни привыкли работать по накатанным шаблонам, сращивая переломы и очищая кровь от банальных токсинов. А когда ребёнок рождается с анатомией, которая в природе существовать не должна в принципе — академическая медицина объявляет случай «несовместимым с жизнью» и отворачивается.

Я подошёл к первому прозрачному боксу.

Внутри, укутанный в тонкие простынки, спал мальчик месяцев восьми. К его личику тянулись трубки аппарата искусственного дыхания.

Я активировал внутреннее зрение Химеролога. Ткани, органы и энергетические потоки младенца вспыхнули передо мной объёмной светящейся схемой.