— Встать, — скомандовал он.

Квашнин вскочил, вместе с Соломатиным и секретарём он вытянулся по струнке.

— Ноги в руки, — произнёс Заславский. — Брать всех свободных дежурных, преподавателей, охрану… Прочесать все аудитории. Все потоки — экстернат, обычный набор, соискателей учёных степеней, вольнослушателей… Опросить каждого у входа. Сверить почерки на всех сданных вступительных листах. Найти мне того, кто это написал.

Квашнин поправил бороду и спросил, с трудом выдавливая слова:

— Аркадий Павлович… А когда найдём… Что делать-то? Полицию вызывать?

Ректор криво усмехнулся и заговорил так тихо, что профессорам пришлось податься вперёд:

— Сюда ведите. Прямо ко мне в кабинет. С почестями. Я встану, кресло вот это ему освобожу, печать ректорскую в лапы суну… Потому что нам всем здесь больше делать нечего. Вон отсюда! Ищите!

Я допивал кофе за столиком открытой кофейни на углу Адмиралтейского и Вознесенского. Варили здесь на удивление прилично.

Под плотной пенкой кофе горчил, в нём чувствовались корица и обжаренный орех. Зёрен здесь не жалели, а бариста снимал медную джезву с раскалённого песка как раз вовремя. Я смаковал последние глотки. Доел хрустящий миндальный рогалик и вытер пальцы бумажной салфеткой.

До конца письменного этапа у моих подопечных оставалась ещё куча времени. Я довольно щурился на солнце, висевшем над крышами столицы. Балтийский ветерок разгонял сизый дым от заводских труб за Невой. По широкому проспекту гудели автомобильные моторы, громыхали экипажи. Издалека доносились трамвайные звонки. Можно было ещё посидеть.

А можно заняться культурной программой на завтрашний вечер. Заказать ресторан, например. Дело насущное и куда приятнее экзаменов.

Выбрать лучший в столице, с хрустальными люстрами и вышколенными лакеями во фраках. Чтоб карнизы в позолоте, а отдельный зал обит шёлком. В заурядной таверне на набережной нас накормят пережаренной треской и напоят разбавленным элем. А тут праздновать надо с размахом, как подобает приличным людям.

В том, что мои оболтусы сдадут экзамен, я не сомневался ни секунды. Лера, конечно, паникёрша знатная и перед дверью аудитории успела раз пять попрощаться с жизнью, но за последние месяцы в «Добром Докторе» она напрактиковалась столько, сколько иной столичный доцент за всю карьеру не наработал. Остальные, хоть и скромничали, но тоже могли с закрытыми глазами на ощупь перебрать сосудистую сетку взбесившейся химеры. А Елена… ну, с её-то вторым сердцем и графским упрямством она скорее сама завалила бы экзаменационную комиссию, чем позволила срезать себя на какой-нибудь глупой каверзе.

Сдадут, куда они денутся. Императорский диплом первого набора будет лежать у нас в кармане.

Ну а если вдруг случится непредвиденное и столичные профессора из чистой академической ревности решат их завалить — что ж, тем более повод собраться. Хоть пожрут вкусно на халяву за мой счёт. Отборная химерная вырезка да запечённая осетрина лечат любые душевные травмы куда надёжнее министерских грамот. Особенно под пару бокалов выдержанного шампанского из южных провинций.

До Большой Морской я добрался пешком. Здесь на каждом шагу напоминали, сколько стоит приличная жизнь. В витринах ювелирных салонов сверкали бриллианты величиной с перепелиное яйцо, у парадных дежурили швейцары, чьи ливреи украшали гербы старейших родов. Повсюду пахло дорогим парфюмом. Сыто тут жили, спокойно.

Я выбрал «Северный Грифон».

Сюда пускали только по предварительной записи. Даже столик в основном зале приходилось бронировать за три недели. Поговаривали, что здешний шеф-повар раньше готовил лично для малого двора в Петергофе, пока не рассорился с великим князем из-за температуры подачи фазаньего паштета.

Я потянул за ручку в виде бронзовой лапы грифона. Тяжёлая дверь открылась, и я вошёл. Здесь готовили дичь и пекли трюфельный хлеб, к этим запахам примешивался старый коньяк.

За конторкой стоял метрдотель, сухой господин с проседью на висках. Выбрит безупречно, держится как гвардейский полковник. Поверх золотого пенсне он осмотрел мою простую кожаную куртку, затем удобные ботинки. С местным табелем о рангах я явно промахнулся.

Метрдотель окинул мою фигуру оценивающим взглядом и слегка вскинул брови:

— Добрый день, сударь. Если вы по поводу доставки провизии, то служебный вход расположен со двора…

— Я насчёт банкета, — перебил я его, подойдя вплотную к стойке. — Завтра, ровно в семь вечера. Стол на шестерых и непременно отдельный зал с окнами на Мойку.

Тот едва заметно скривил губы, глядя на меня сверху вниз с вышколенной снисходительностью:

— К глубокому сожалению, сударь, малые залы заняты до конца следующего месяца. Граф Сапрыкин, князь Севостьянов… Сами понимаете, уровень публики…

— Прекрасно понимаю.

Я усмехнулся, полез во внутренний карман и выложил на полированное дерево толстую пачку имперских ассигнаций. А прямо поверх бумаг со звонким стуком опустил золотой червонец с профилем государя.

— Начнём с закусок: оленье карпаччо, чёрная икра, волованы с крабом и трюфельные корзинки. На горячее подадите запечённого целиком осетра, а следом пойдёт каре ягнёнка с розмарином. Вина подберёте из подвала десятого года, ничего моложе на столе видеть не хочу. И распорядитесь, чтобы моим людям меняли приборы раньше, чем они успеют подумать о добавке. Если кто-то попросит добавки — нести без лишних вопросов.

Метрдотель замер над пачкой денег. Затем разглядел редкий червонец: такие монеты особого чекана в обычных лавках даже не видели. И только после этого посмотрел мне в глаза.

Я спокойно смотрел в ответ. На секунду позволил ему ощутить, сколько веков у меня за плечами — обычно я прятал это глубоко внутри. В холле словно упало давление, воздух сгустился, повеяло морозом…

Управляющий сглотнул и вытянулся в струнку. Брезгливость с его лица сошла, уступив подобострастию, которому он наверняка обучал собственных лакеев:

— Императорский зал на втором этаже, сударь. Безупречная шумоизоляция, личный выход на балкон. Ровно в девятнадцать ноль-ноль всё будет сервировано по высшему разряду. Могу я записать имя почтенного заказчика?

— Господин Химеров, — ответил я, подмигивая побелевшему мужику. — До завтра, любезный. И проследите, чтобы икра не горчила. Мой администратор не любит, когда горчит.

На залитой солнцем улице я довольно хмыкнул. С банкетом разобрались, да ещё как удачно.

«Добрый Доктор» стоял закрытым. На широких окнах были опущены жалюзи, на стеклянной двери висела табличка «Ушли на фронт науки. Приём с пятницы». Лерина самодеятельность — перед уходом успела накарябать маркером на обороте рекламного плаката.

Я достал связку ключей. Замок щёлкнул, я толкнул дверь, и над головой зазвенел колокольчик.

Из-под раскидистого фикуса в дальнем углу доносилось ленивое сопение с утробным присвистом. Псих приоткрыл один глаз. Узнав хозяина, химера выдохнула так, словно из паровозного котла стравили пар. Один раз вильнул кончиком хвоста и сбил с фикуса пару сухих листьев, после чего снова закрыл глаза. Наказание подействовало превосходно: здоровенный зверь изображал самый послушный в мире мохнатый коврик.

— Спи, чудовище, — бросил я псу.

За стойкой администратора я снял куртку и повесил её на спинку высокого вертящегося кресла. Табличку на двери перевернул стеклом наружу: «Открыто».

А почему бы, собственно, и нет?

Времени до возвращения персонала вагон. Сидеть без дела в пустой клинике скучно, а здесь можно и заказы принять, и экстренного пациента осмотреть. Рану зашить, шов наложить — чай, руки не отвалятся. Старое вспомню, в конце концов. В первые время я тут днями и ночами один сидел, пока Лера не появилась со своим командным голосом и не приучила клиентов строиться в шеренгу по двое.

Приятно иногда побыть простым химерологом. Сиди себе спокойно: никто над ухом не зудит про графики прививок и не клянчит прибавку к жалованью.