Они пытались давить на мишек стандартными артефактами подавления, а животным на эту высшую магию глубоко плевать.

— Окей. Я всё понял, — я снял с вешалки куртку и набросил поверх футболки. — Перекинь мне геолокацию входа, поеду сразу туда.

Я вышел из клиники и пошёл к внедорожнику.

Повернул ключ в замке. Мотор ответил гулом. Я вдавил газ в пол, вырывая машину с парковки.

Блин, вот именно поэтому я и ненавижу всю эту известность и официальные реестры! Пока работаешь тихо и без вывески в какой-то дыре, до тебя никому нет дела. А как только данные появляются в имперской рассылке Канцелярии — тебя вечно дёргают. Достают из постели, приходят с проверками, вызывают на задания… И ты не можешь послать их к чёрту. Просто не можешь отказаться, когда там, за стеклом вольера, дети смотрят в глаза смерти.

Но с другой стороны, я был рад, что автоматическая система оповещения дёрнула именно меня. Помощь людям — святое дело для каждого уважающего себя Химеролога.

До Центрального зоопарка я долетел минут за пятнадцать, благополучно проигнорировав парочку красных светофоров. У входа на территорию уже творился натуральный сумасшедший дом.

Въезд перегородили две патрульные машины с истошно воющими сиренами. Чуть дальше, на тротуаре, застыла реанимация с распахнутыми задними дверями. Толпа зевак уже плотно облепила чугунные ворота, вытягивая шеи и снимая происходящее на телефоны. Охранники в синей форме с рациями наперевес безуспешно пытались оттеснить людей, но получалось у них откровенно паршиво.

— Проход закрыт! Чрезвычайная ситуация! — рявкнул на меня вспотевший держиморда у турникетов, попытавшись выставить руку.

Я даже шаг не замедлил.

— Химеролог по спецвызову. Не стой на дороге, если не хочешь потом объяснять начальству, почему дети пострадали из-за твоей вахтёрской бдительности.

Охранник торопливо отдёрнул ладонь и отшатнулся в сторону.

Я быстро зашагал по асфальтированной аллее, ориентируясь на глухой рёв, который перекрывал даже гомон толпы.

Впереди показался знаменитый исторический медвежатник.

Сооружение впечатляло размахом: огромный открытый котлован глубиной метров под десять, выложенный снизу диким карельским гранитом. Сверху его опоясывала широкая прогулочная терраса с массивным кованым парапетом. На дне этой каменной чаши громоздились замшелые валуны, поваленные сосновые стволы и журчал искусственный ручей.

Сейчас вдоль перил яблоку негде было упасть. Сотни людей буквально повисли на ограждении. Женщины испуганно охали, прижимая ладони ко ртам, кто-то глухо матерился, а пара молодых мамочек в первом ряду уже бились в настоящей истерике.

Я протиснулся сквозь плотные ряды зевак, опёрся руками о холодный чугун и глянул вниз. В самом дальнем углу вольера, вжавшись спинами в отвесную гранитную стену, сбились в кучку четверо мелких детей лет семи-восьми. Судя по одинаковым ярко-жёлтым панамкам, обычная школьная экскурсия. Малыши ревели в три ручья, судорожно цеплялись друг за друга и от ужаса едва не врастали в камень.

А метрах в десяти от них кружили три матёрых бурых медведя. Настоящие лесные колоссы центнеров под пять весом каждый. Звери тяжело хрипели, взрывали мокрый грунт когтищами и нервно мотали косматыми башнями.

В этот момент самый здоровый самец — тёмный, с рваным ухом — взревел, опустил морду к земле и резко рванул прямо на детей.

Сверху раздался дружный истошный визг. Несколько женщин закрыли глаза.

Я машинально потянулся к своему Дару. Сформировал биоэфирный щуп, намереваясь напрямую перехватить нервные узлы зверя, сбить бешеный выброс адреналина и впечатать тушу в грязь тормозящим импульсом…

Но даже вмешаться не успел.

Медведь нёсся во весь опор, разинув пасть с жёлтыми клыками, оставалось метра три до плачущей мелкотни — и вдруг зверь неестественно дёрнулся. Словно невидимый хлыст со свистом перетянул его поперёк морды.

Косолапый взвыл дурным голосом, резко затормозил всеми четырьмя лапами, пропахал брюхом грунт, заскулил и кубарем отлетел в сторону.

Дети заголосили ещё громче.

Не успел первый зверь подняться, как со стороны ручья с яростным рыком сорвался второй медведь. Две секунды свирепого спринта — и точно такой же финал: животное судорожно затрясло головой, жалобно пискнуло, развернулось на месте и боком попятилось назад, ошалело скребя лапой по собственному носу.

Дети визжали, обнимались, дрожали мелкой дрожью. Толпа сверху стонала от напряжения, думая, что хищники просто играют с добычей перед кровавой трапезой.

Я прищурился.

Любопытно… Очень, блин, любопытно.

Медведь — зверь прямолинейный и тяжёлый на подъём. Если он пошёл в атаку, никакой силой воли он на полной скорости тормозить не станет. И уж тем более не будет скулить от боли на пустом месте, если в него не прилетело заклинание. Это не охотничье поведение и не звериный инстинкт. Кто-то искусственно дёргает этих увальней за нервные окончания, запуская ложные атаки.

«Это кто у нас тут такой шутник? — подумал я. — Любитель острых представлений за чужой счёт?»

Я прикрыл глаза и мягко развернул сенсорную сеть. Отсёк панику толпы и гомон зевак, настроившись на тонкие вибрации эфира в ментальном диапазоне.

Сканирование заняло буквально пару секунд.

Метрах в двадцати правее по парапету, у закрытого ларька с мороженым, стоял неприметный тип. Одет в серые штаны и тёмную ветровку, выцветшая бейсболка натянута до самых бровей. Руки он небрежно держал в карманах и лениво гонял жвачку за щекой, поглядывая вниз с усмешкой, словно пришёл в цирк поглазеть на дрессированных пуделей.

Вот только на тонком плане от его висков прямо в котлован тянулись мутные жгуты, намертво оплетавшие мозговые центры медведей.

Зверолов, чтоб его. Специфическая ветка среди Одарённых, да и довольно редкая. До уровня полноценного Химеролога или Мага Разума им обоим как до Американской Конфедерации пешком: тонких биологических структур такие спецы не видят, перестроить клетку или восстановить разорванную ткань не способны в принципе. Зато они наловчились грубо лупить по примитивным реакциям хищников, разжигая слепую ярость или скручивая зверя резкими болевыми спазмами. Своего рода ментальный кнут для безмозглых тварей.

И этот урод сейчас откровенно развлекался. Он посылал медведям импульс бешенства, гнал их на беззащитных детей, а в последний момент стегал шоковым ударом боли, наслаждаясь диким ужасом малышей и паникой сотен свидетелей на террасе. Чистый адреналиновый маньяк.

Я неторопливо отлип от перил, засунул руки в карманы куртки и спокойно подошёл к нему. Встал вплотную, опёрся локтями о парапет рядом с ним и негромко произнёс:

— Ну и как тебе представление? Правда весело?

Мужик вздрогнул всем телом, резко повернул голову и окинул меня нервным взглядом. В глазах мелькнул испуг, но он тут же натянул на физиономию маску праведного гнева:

— Парень, ты чё, больной⁈ Какое к чёрту представление⁈ Там дети в опасности, не видишь, что ли⁈

— Я-то как раз всё вижу, — ласково улыбнулся я.

Тот дернулся, собираясь сделать шаг назад:

— Свали от меня, придурок, полицию позову…

Я слегка щёлкнул пальцами в кармане.

Через секунду позади нас, возле павильона с сувенирами, с грохотом перевернулся тяжёлый железный мусорный бак. Жесть зазвенела о брусчатку, по округе эхом раскатился отборный пернатый мат:

— А-а-а! Полундра! Воздушная тревога!

В воздухе мелькнула огненная молния. Кеша во главе своей проверенной эскадрильи — двух наглых питерских ворон и жирной чайки — спикировал прямо на столбы с камерами наружного наблюдения.

Птицы сработали филигранно: вороны с лёту долбанули клювами по шарнирам, заставив объективы уставиться в небо, а чайка с размаху припечатала третью камеру увесистой порцией помёта.

Вся толпа, включая охрану, синхронно повернулась на грохот.

В эту самую секунду, когда ни одна живая душа не смотрела в нашу сторону, я перехватил шутника в бейсболке. Одной рукой взял за шкирку ветровки, второй — за ремень штанов.