— Ого… — тихо выдохнул я.

Лёгкие у пацана были совсем не человеческие. Вместо привычной ткани — переплетённые плотные хрящевые мешки, а между ними система клапанов. Больше всего это напоминало жаберно-лёгочный аппарат глубоководных химер. Обычный атмосферный воздух эти мешки перерабатывать не могли: они спадались при каждом выдохе, перекрывая поступление кислорода в кровь. Только благодаря постоянному внешнему давлению и нагнетанию очищенной эфирной смеси ребёнок до сих пор цеплялся за жизнь.

Денег в проект вбухали немыслимо много. И, что любопытно, медицинский расчёт при этом был вполне трезвым.

Мутации подобного рода имели коварное свойство: они либо убивали носителя в младенчестве, либо по мере взросления и формирования энергетического ядра стабилизировались. Организм сам находил баланс, адаптировал новые органы, и тогда человек выживал, приобретая уникальные физиологические свойства. Вот только выживали немногие. При самом благоприятном, почти невероятном раскладе — процентов пятьдесят. А в реальности — от силы десять или двадцать.

И всё же имперские службы денег из казны не пожалели. Они тянули этих малышей день за днём, прекрасно зная, что восемь из десяти всё равно уйдут. Далеко не каждый исследователь решился бы на такие расходы ради крошечного шанса на спасение.

Заведение располагалось в тихом, респектабельном районе столицы. Никаких вооружённых блокпостов на входе здесь не держали — снаружи здание выглядело как рядовой ведомственный архив. Обычный пост на проходной я обошёл без малейшего труда, усыпив скучающего дежурного ещё в холле. А эта женщина с шваброй, судя по всему, просто задержалась на ночную смену.

А я всё возвращался мыслями к уборщице. Как вообще вышло, что при сканировании здания я её не засёк?

Перед тем как войти в корпус, я просветил всё здание сверху донизу. Я видел спящего охранника, слышал биение детских сердец, ощущал каждую мышь в подвале. А взрослую женщину со шваброй прямо перед этой дверью — пропустил!

«Очень непростая дамочка, — подумал я, бросив короткий взгляд назад, в коридор. — Определённо с сюрпризом. Чтобы я кого-то не разглядел на своём сенсорном поле — это надо очень сильно постараться».

Впрочем, копаться в её секретах прямо сейчас я не собирался. Главное — дети.

Найти эту странную лечебницу я, кстати, не собирался. Случайно вышло.

Информация о ней нигде не публиковалась, но в узких аристократических кругах о существовании закрытого императорского фонда всё-таки знали. А началось всё с душевного разговора во время наших практических занятий с Еленой Грановской.

В один из редких перерывов между упражнениями по регенерации тканей моя новоявленная ученица задумалась. Потом посмотрела на меня и тихо спросила:

— Виктор… А если бы вы встретили меня тогда, на улице, ещё до лечения… вы бы мне помогли?

— Возможно, — спокойно ответил я, помешивая чай.

— А если бы я просто пришла в вашу клинику с улицы? Как обычный клиент, без громкой фамилии и связей… Вы бы взялись за меня?

— Возможно, — повторил я с усмешкой. — Если бы случай показался мне любопытным, а у меня было подходящее настроение.

Лена нахмурилась. Мой расчётливый ответ ей явно не понравился. Потом она перевела взгляд на стойку приёмной:

— А почему у вас Валерия каждому ребёнку конфеты раздаёт? Я сколько раз наблюдала: заходят люди, зверушка болеет, все на нервах, а Лера первым делом леденец достаёт. Даже если родители против, спорят, руками машут — она им скидку на услуги выкатывает, но леденец ребёнку всё равно всучит. Это какой-то ритуал?

— Не ритуал, а базовая практика. В этих леденцах содержится специальный растительно-химерный концентрат. Для взрослого человека с закостеневшими меридианами это просто сладкая карамелька. А вот у растущего детского организма метаболизм крутится на запредельных скоростях. Одна такая конфета пробивает скрытые энергетические застои, вычищает лимфу, стимулирует регенерацию и закладывает иммунитет на пару лет вперёд.

— Вы… вы серьёзно⁈ — Грановская удивлённо приоткрыла рот. — То есть вы просто так лечите чужих детей, а родители об этом даже не догадываются⁈

— Кому могу — тому помогаю. В чём проблема?

— Но почему тогда вы не помогаете тем, кому помощь нужна в тысячу раз сильнее⁈

Я тогда лишь выразительно приподнял бровь:

— И кому же, по-твоему, она нужна сильнее?

И вот тогда Елена, понизив голос, рассказала мне про этот стационар. Про детей, рождённых с такими искажениями, что целители бледнеют: ничего не могут сделать. Про место в Империи, где этих младенцев пытаются выходить, тратят миллионы рублей, но всё равно почти впустую: дети тихо угасают один за другим, потому что никто в столице попросту не понимает, как управлять мутировавшей плотью.

Ну а кто в этой столице понимает в мутациях лучше меня?

Спрашиваю, будто сам не знаю.

Я подошёл вплотную к первому инкубатору.

Грубо вмешиваться я не собирался. Природа уже создала эту органику, и перекраивать её под чужие стандарты незачем. Нужно довести её до ума, чтобы всё работало как положено и ребёнок мог нормально жить.

Я опустил ладони на стекло бокса, пуская тончайшие нити своей энергии сквозь защитное поле.

Первым делом занялся лёгкими восьмимесячного малыша. Ломать сформированные хрящевые мешки было глупо — тело уже успело выстроить под них собственную кровеносную сетку. Вместо этого я аккуратно перестроил гладкую мускулатуру клапанов, укрепил внутренние альвеолярные перегородки и проложил вдоль бронхиального дерева микроскопические каналы для автономного отвода конденсата. Следом я аккуратно скорректировал рецепторы насыщения кислородом в продолговатом мозге. Детский организм отозвался сразу же, послушно впитывая импульсы Химеролога.

Спустя пару минут младенец сделал первый глубокий вдох. Датчики давления встрепенулись, уровень кислорода уверенно пополз вверх и замер на нужной отметке. ИВЛ коротко щёлкнул, отключая подачу газа и переходя в режим пассивного мониторинга. Малыш спал и дышал уже сам, тихо посапывая.

Хмыкнув от удовольствия, я перешёл к соседнему боксу.

Тут лежал карапуз постарше, на вид около года. Но стоило мне заглянуть глубже и просканировать его тело, как брови сами полезли на лоб.

— Ого… — не удержался я от тихого присвиста, изучая скелет. — А так вообще законно? Плотность запредельная, чистая драконья кость!

Из-за редкой мутации кальциевая матрица превратилась в монолитную кристаллическую решётку. Когда парень подрастёт, из него выйдет готовый живой танк с тяжелейшим физическим Даром и завидной стойкостью к кинетическим ударам.

Но была одна чудовищная проблема.

Энергии этой кости требовалось столько, что она тянула эфир из окружающих тканей, как гидравлический насос. Внутренние органы малыша она попросту иссушала. Вокруг его кроватки стояли четыре массивных артефактных накопителя, которые техники, судя по датчикам, меняли трижды в сутки. И всё равно мальчик был бледно-синий, ещё немного — и начнётся глубокое истощение.

— Спокойно, герой, сейчас всё настроим…

Сделать кости обычными — это же загубить такой будущий Дар! Я оставил их как есть и занялся внутренней настройкой энергообмена. Тонким плетением заблокировал ненасытные поры в надкостнице, свернув энергопоглощение в замкнутую спираль. Теперь костная ткань не пожирала внутренние резервы организма, а постепенно, крошечными дозами усваивала фоновый рассеянный эфир, отдавая излишки обратно в кроветворную систему.

Накопители вокруг бокса мигнули и перестали бешено терять заряд. По щекам пацана разлился здоровый румянец, а дыхание выровнялось.

В третьем боксе картина была ещё чуднее.

Внутри лежала полуторагодовалая девочка, похожая на маленькую чупакабру.

Её волосы не прекращали расти ни на секунду. Густая шёлковистая копна тёмных волос растекалась по подушке, укутывала плечи и свешивалась с матраса на пол. Я смотрел, а волосы всё вытягивались — по миллиметру в минуту.