– Ну, я понял… Ты из этих… – роняет Сомов презрительно. – А я решил было, хорошая девчонка.

Еще раз спасибо за «девочку». Но мне сорок два. Сорок Два. И точка.

Можно было бы объяснить. Рассказать про службу в театре. Может быть, даже пригласить на спектакль.

Но Сомов… Он как сом невменяемый. У него одна правда. Его. Другой нет. А смысл переубеждать?

Давлю на педаль газа, перестраиваюсь в левый ряд. Объезжаю пробки через знакомые тихие улочки. Пру как пилот Формулы один и влетаю в наш коттеджный поселок. Сигналю охране, набранной из наших пенсионеров-собственников. Настоящие профи к нам идти не хотят. Да и мы не потянем их расценки.

По темным улицам доезжаю до собственного дома. Останавливаюсь около высоких кованых ворот.

– Вот, как заказывали, – киваю на темный дом. – Пойдемте, я вам все покажу, – открываю калитку.

– Убивать не будешь, красавица? – охает он, но пакеты с продуктами тащит. Видимо, решил ими отбиваться.

Вслед за мной идет по каменной дорожке к дому. Я представляю, как это выглядит со стороны, когда впервые попадаешь к нам в Пустохино. Кругом стоят нежилые дома, возведенные бывшими бандитами и чиновниками. Как памятники эпохе накопления первоначального капитала, пугают темными тенями и причудливой постройкой. Кто-то погиб, кто-то сел, а кто-то сбежал.

Вот на весь поселок домов десять-пятнадцать жилых. В основном родители бывших местных бандюков. Парочка разведенок типа меня. И несколько нормальных семей, непонятно каким боком затесавшиеся в наш паноптикум.

– На втором этаже отопление отключено. Не хватает мощностей, – войдя в дом, включаю свет в коридоре. – Поэтому выбирайте любую комнату на первом. Белье я вам сейчас дам, – прямо в кедах прохожу в прачечную. Открываю большой встроенный шкаф. Достаю первый попавшийся комплект.

– Вот, возьмите, Богдан Олегович, – бодро протягиваю белоснежный набор, расшитый лавандами. Я его в Париже, помнится, покупала.

А теперь вот отдаю заезжему хаму. Да ладно!

Сгорел сарай, пылай и хата!

– А ты здесь живешь? – уточняет опасливо Сомов. Видно, что уже и пыл у него понемногу утих. И грубить нет желания.

– Да, – киваю я. – Но не в самом доме. Во флигеле.

– Присматриваешь за чужой собственностью? – зыркает Сомов.

– Можно и так сказать, – не собираюсь вдаваться в дурацкие подробности.

Во флигеле мне спокойнее и уютнее. Жить одной в громадном доме – та еще нервотрепка. То где-то пол заскрипит, будто кто-то ходит, то свет зажжется.

– На кухне газ и горячая вода, – поясняю с видом экскурсовода. – В ванной котел барахлит. Поэтому сорри. Не стесняйтесь. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома. Вам никто не помешает. Если что-то не так, простите, – вспомнив о контракте, всплескиваю руками.

От резкого движения на руке включаются умные часы.

– Все. Мне пора.

– На гульки? – давит меня взглядом Сомов.

Но я уже не слушаю и не обижаюсь.

– Именно туда, – киваю, вылетая за дверь. Последнее, что вижу, изумленное лицо Сомова.

«Ну, простите, Богдан Олегович. Вы первый начали», – прыгаю в машину и завожу двигатель. Мчу на всех скоростях обратно в город.

Влетаю на подземную парковку театра. Отдаю ключи охраннику Саше.

– Привет, примадонна! – машет он мне обеими руками.

– Привет-привет! – напевая бегу к служебному входу.

– Маргошенька, душа моя, – выплывает мне навстречу СанСаныч. – Как же ты вовремя, красавица моя, – обнимает меня по-свойски, целует в щеку. – Спасибо тебе!

– Да ладно, перестань, – чмокаю его в ответ. – Свои люди, Саныч. Как я могла не приехать? С Юлькой что? – интересуюсь на ходу.

Влетаю к себе в гримерку.

– Ну как что? Прости, господи… Укатила с каким-то поцем. Больше не возьму ее. Уволю по статье! – вздыхает Саныч и, сдав меня в заботливые руки Галины Михайловны, нашего лучшего гримера, удаляется прочь.

Быстро переодеваюсь в костюм Адели, горничной из Летучей мыши. Напеваю себе под нос любимую арию.

– Сиди тихо, ты мешаешь, – ругает меня Михайловна. Наносит на лицо грим точными движениями.

Затыкаюсь на полуслове.

– Кто сегодня папа-мама? – спрашиваю ненароком.

– Коля Стариков поет Айзенштайна, Краснецкая – Розалинду, – отмахивается она. – Опять ты Кольку во втором акте заткнешь… У Юльки голоса не хватает… А ты…

Что я?

После развода единственное, что вытащило меня, так это служение в театре. Отвлекалась, уходила в роли, забывая о том, какими мерзкими могут быть близкие люди.

Аркашка даже детей против меня настроил. Манипулировал, как всегда. Петруша, старший сын, с ним работает, а Маечка, младшая наша, в Лондоне учится. Оба от папы зависят. А мама так… В тираж вышла.

То ли сам Сухонос детям со мной видеться запретил, то ли они не захотели. Только после нашего с Аркашкой развода мы встречались от силы раза два.

Скучаю по ним безумно. Первое время звонила постоянно. Но всегда натыкалась на холодный учтивый голос и односложные ответы. Но я не сдавалась. Все равно пыталась расшевелить. Пригласить куда-то. Но видно, была слишком настойчива. Мои дети внесли меня в черные списки и заблокировали номер.

Больно ужасно. Но я справлюсь. Отомщу. Обязательно отомщу. Вот и Сомов мне удачно подвернулся! Если он действительно собирается прищучить Сухоноса, я ему помогу. У меня в тайнике тако-о-ой компромат имеется.

Аркашка, естественно, в курсе, какие у меня тузы в рукаве. Поэтому сильно не наглеет. Хотя, куда уж больше.

«Надо в банк позвонить Рему Лактомскому*», – размышляю, наблюдая, как из таксистки преображаюсь в артистки.

Адель – моя любимая роль. Вот где можно оторваться. И сама оперетта классная. Обожаю ее.

Но сегодня мысли почему-то крутятся вокруг БОСса – Богдана Олеговича Сомова. Интересно, чем ему не угодил Сухонос? Что они там не поделили?

Как бы узнать и не вляпаться.

«Стоп!» – останавливаю собственные размышления. Стоп!

Очень интересная ситуация. Из ниоткуда мне на голову сваливается незнакомый мужик. Ведет себя странно. Заказывает майбах, который есть только у меня. И тут же предлагает сыграть против бывшего.

Очень похоже на многоходовочку Сухоноса. Плавали, знаем.

Этому гаду верить нельзя. Сомову тоже.

Нужно действовать очень аккуратно. И смотреть в оба.

– Тук-тук, тут голых нет? – демонстративно стучит в двери гримерки СанСаныч и тут же вламывается, как к себе домой. – Марго, душа моя, – окликает меня привычно. – Я тут задумал поставить «Чикаго», – разваливается в кресле рядом. Закидывает ногу за ногу. В черных идеально отглаженных брюках, в белой рубашке навыпуск, с длинными седыми волосами наш режиссер кажется неотразимым.

– Кто играет Велму Келли? – интересуюсь спокойно. А сама чуть из кресла не выпрыгиваю.

– Ты просто рождена для роли Велмы. Такая же красавица! Сексуальная милфа, Маргошечка. Я уже предвкушаю, как зал выпадет в осадок, когда ты запоешь «All That Jazz».

– Жду утвержденной роли и первой репы, – восклицаю восторженно и чуть в ладоши не хлопаю. – Я пела «All That Jazz» на новогоднем капустнике. Помните? – во все глаза смотрю на шефа.

– Так ты меня и натолкнула на эту идею, – смеется он как мальчишка.

– А кому достанется роль Рокси Харт? – спохватываюсь запоздало.

– В этом-то и проблема, Маргошечка, – вздыхает тяжко наш режик. – Я планировал на роль Рокси Юлю. Но теперь ее точно даже на порог театра не пущу. Ну, ты же понимаешь? – всплескивает он руками.

Нет. Ну и ладно… Меня точно никто не спрашивает.

– А Рокси? – приподнимаю бровь.

– Тут вот какая проблема, золотая моя, – елейно выводит Саныч. Сразу чувствуется подвох. И я напрягаюсь.

– Кто? – смотрю в упор.

– Нина Кириллова, – вздыхает он.

А меня раздирает дикий хохот. Так и ухожу на сцену, не ответив.

И весь спектакль думаю, что мне делать.

Сыграть Велму мне хотелось всегда. Но петь на одной сцене с Аркашкиной новой женой, змеей подколодной? Наверняка Сухонос будет спонсировать спектакль и сидеть в первом ряду.