– Что но? – хихикаю я.

– Не растуть, ваша честь, – как придурковатый фельдфебель, рапортует Сомов. – Давай быстро зажуем, и в город. Пока ты там в театре бумажки подпишешь, я тебе цветов на клумбе нарву, – хохочет Дася. – Ну, или куплю на крайняк, – поправляется, заметив мое изумленное лицо.

Веселится, ест с аппетитом. Шутит. Но мне кажется, Дася мой где-то далеко. Что-то обдумывает. И надеется выиграть.

Интересно, что? Но Сомов, если не захочет, никому ничего не скажет. Поэтому я захожу с другой стороны.

С цыганочкой из-за печки.

– У тебя глаза уставшие. Ты ночью работал? – воркую, хватая клубнику из вазочки.

– Есть такое, – кивает Дася. И словно закрывается от меня улыбкой. Вроде бы все хорошо. Но Сомов что-то скрывает. Зуб даю.

Хотя о чем это я? Зубы сейчас дорогие. Каждый имплант состояние стоит!

– Что-то накопал? – смотрю пристально. Позвольте, у нас же совместное расследование! Почему мне каждое слово клещами вытягивать приходится?

– Да, есть за что зацепиться, – сообщает Богдан Олегович. А сам задумчиво в окно смотрит.

– Расскажешь? – поднимаюсь с постели.

- Потом, - получаю легкий шлепок по попе, машинально отбиваюсь подушкой. И естественно, снова оказываюсь в постели. Под Дасей. Он вжимает меня в матрас и дышит учащенно. Толкается внутрь, а мне большего и не надо.

Дальше все идет по накатанной. Яростный секс, сосредоточенное сопение Даси, мои заполошные вскрики. Парю в облаках. Сначала под Сомовым. Потом у него на плече. Засыпаю. И конечно, опаздываю в театр.

Приезжаю ровно в обед. Дверь в бухгалтерию уже закрыта. В плановом тоже пусто. Делать нечего. Разворачиваюсь и иду к СанСанычу. Хоть с режиком потрындеть, пока девчонки с перерыва не вернутся.

Из административной части сворачиваю в нашу, творческую. Сегодня репетиций нет. Никто по коридорам не шарахается.

Эх, жаль, я в кроссовках! Каблуки не надела. Некогда было. Натянула джинсы, белую рубашку и понеслась. Хотела успеть.

А зря. Обычно я тут на шпильках бегаю. Слышу, как стук каблучков отдается эхом в сводчатом потолке, и кайфую.

Здание старинное. Где еще такую красоту встретишь!

А я сегодня на подкрадулях, как Дася выразился.

– Да я тебе говорю! Гнать ее надо! – слышу до боли знакомый голос, доносящийся из кабинета режика. Благо дверь не закрыта.

– В смысле гнать? Да ты чего, Аркадий Валерьевич! – охает режиссер. Ему вторит другой голос. Тоже мужской. Только тихий и вкрадчивый. Слов не разобрать. Но я догадываюсь, кому он принадлежит.

Кисе! Директору театра Киселеву.

Ну тот всегда на стороне Сухоноса!

– Если уволишь Миронову, – снова слышится голос бывшего. – Я увеличу вливания в театр. А так какой мне прок, Саныч? – рявкает он. – Тут должна быть только одна прима. И это моя жена. А эта сука…

– А играть кто будет? У меня Чикаго на носу! – орет Саныч. Отстаивает меня. Но все равно сдастся. Он против Киси и Сухоноса не пойдет. Не тот характер.

– Велму и Юля сыграет, – напористо вещает директор. – Правда, Юль? Из тебя получится отличная Велма.

– Ну конечно, – звонким колокольчиком смеется моя подруга. Теперь уже бывшая.

– Да что ты к этой Мироновой привязался? – снова вопит Сухонос.

И меня подрывает. Нет, я не собиралась подслушивать. И работа в театре мне нравилась. Вот только обидно, когда враги за моей спиной снюхались с моими же друзьями.

Юля. Саныч. Что же вы делаете? Как же вы можете? Я всегда вас выручала. А вы…

– Добрый день! – распахиваю дверь.

Оглядываю весь сброд, набившийся в кабинет. Тут и Нина, и Юля. Киселев, Сухонос и Саныч, растерянный и пьяненький.

– Кхмм… Маргарита Николаевна, – смотрит на меня больными глазками-буравчиками. – Стучаться надо…

– А тут голых, кажется, нет, – улыбаюсь я приторно. – А знаете, я и сама уйду. Работать в таком клоповнике не желаю. С кем тут петь? Одни проститутки и бездарности остались. Как в борделе… Путаны и их сутенеры, – несу первое, что на ум приходит. И неожиданно натыкаюсь на обалдевший взгляд Киси.

Он с Юлей крутит, что ли? А у него семья вроде… Вот же козел. Не ушел далеко от Сухоноса!

– Ты за языком следи, Маргарита! – скалится Аркашка. – А не то я на тебя в суд подам. За клевету! – восклицает он торжественно. Даже с места вскакивает. Ручонками машет. Глазенками зыркает гневно, а кадык дрожит.

И вот за этим недоразумением я была замужем? И даже детей умудрилась нарожать? Где мои глаза были?

Ой, мамочки!

– Ты за клевету, а я за правду, Аркадий Валерьевич, – припечатываю взглядом. – Я тебя с землей сравняю. Все у тебя отберу. Оставлю с голой ж.пой. Понял? – вскидываю подбородок.

Сейчас бы сумкой этого козла вдарить. Но нет у меня сумки. Только сотовый в кармане.

– Ты! – подскакивает ко мне Сухонос. – Да я тебя…

Трусит, как петрушку. И все молчат. Ни одна зараза не придет на выручку.

Зачем я только влезла в это осиное гнездо?

«Сухонос меня грохнет. Через детей заберет все мое имущество», – брыкаюсь, зажмурившись.

Слышу, как распахивается дверь. И в комнате наступает гробовая тишина.

Сухонос тут же отлетает по воздуху. Падает на диван, прямо в Нинкины объятия.

– Чтоб я тебя рядом с ней больше не видел! – рычит Богдан, прижимая меня к себе.

– Ой, Богдан Олегович, – подрывается с места режик и улыбается слащаво. – А мы тут репетируем…

– Да я понял, – грубовато обрывает его Сомов. – Я тоже приму участие, не возражаете? Только не помню, как пьеса называется, – в полшага оказывается рядом с Аркашкой. Поднимает его за грудки. Смотрит пристально. И неожиданно бьет лбом в лоб.

Сухонос оседает, как подкошенный. А Сомов возвращается ко мне.

– Пойдем, Маргошечка, – берет меня за руку.

– Я увольняюсь, – восклицаю нервно. И голос срывается.

– Ну и правильно, – целует меня в висок Сомов. – Пойдем. А то устроили бордель из театра…

Опускаю голову, пряча улыбку.

У дураков мысли сходятся? Вот и у нас тоже.

Из театра я выхожу с одни желанием. Отомстить всем. Сухоносу, провалился бы он куда. Его мерзкой бабе. Ну тут понятно.

Но больше всего хочется отплатить той же монетой Юльке и Курантову. Аж в груди клокочет от ярости и негодования. Я же их друзьями считала. Восхищалась Санычем, как могла прикрывала Юлю. А они… Почему? Зачем?

Даже ни одной причины не нахожу.

- Как ты? – обнимает меня за плечи Дася и спрашивает участливо. Смотрит внимательно. Может думает, я сейчас в обморок грохнусь?

Не дождетесь!

- У тебя есть пистолет? – поднимаю на него глаза.

- Ну допустим, - хмыкает он.

- Дай мне. И патронов побольше. Пойду вернусь, разгоню этот клоповник, - выдыхаю яростно, крепко держась за Дасины пальцы.

- Нет, Маргошечка. Мы их по другому достанем. Обещаю, - хитро улыбается Сомов. – Надо нашему Рембо сообщить. А то, упаси Господи, денег даст этим уродцам.

- И то верно, - киваю я. А Дася уже отправляет Лактомскому голосовое. И когда они успели подружиться и телефонами обменяться?

Мужики как дети! У них все быстро происходит. Понравился человек, значит братан, нет – полный игнор. Мы, девочки, выбираем подружек иначе. А уж любовников тем более. И постоянно натыкаемся на одни и те же грабли. Дася ни в счет!

- Ты пока матери позвони, - открывает он дверь майбаха. Помогает усесться. Сам запрыгивает с другой стороны.

Как скажешь, милый! Как скажешь… Ну кто я такая, чтобы спорить с мужчиной? Тем более, там у мамы на чердаке бомба для Сухоноса лежит. И как же я раньше не сообразила.

Где там смерть Кощея припрятана? В какой особой системе хранения?

Игла в яйце, яйцо в утке.

И если Сухоносу дать хорошенько по яйцам, то ему и утка под кроватью понадобится.

А значит… Не время сопли на кулак наматывать. Потом пореву на досуге. Сейчас действовать надо.

– Мам, ты дома? Мы сейчас приедем, – устроившись в объятиях Сомова, звоню матери.