При виде своих окровавленных рук у Ольвы скрутило живот, и она снова начала сильно дрожать. Она попыталась что-то сказать, но изо рта вырвался лишь жалобный стон.

Дварфийка неловко переминалась с ноги на ногу. "Пожалуйста, тише. Враги все еще могут быть рядом. Но посмотри - плющ больше не душит его. Он может дышать. Вот, вот." Она накинула одеяло на плечи Ольвы, встав на цыпочки, чтобы дотянуться. "Сядь. Отдохни. Я посмотрю, что можно сделать для него. А когда ты будешь готова, я найду другие способы помочь, не бойся".

Ольва сидела рядом с Бором. Она смутно сознавала, что время идет, что мир вертится, а за пределами пещеры меркнет день, но это казалось ей рекой, текущей где-то вне пределов слышимости, на непрерывный и неизменный поток, на который так или иначе не повлияет ничего из того, что она делает. Она вытерла кровь с рук - вода в чаше стала кровавой - и продолжала тереть их тряпкой, даже когда они стали чистыми.

Люльф Мартенс был вне их досягаемости. К этому времени он уже был в Эллспорте, а оттуда мог уплыть на север, в Некрад, или в один из портов контрабандистов, о которых говорил Бор, или... куда угодно. Ольва имела лишь самое смутное представление о мире, но сердце подсказывало ей, что Дервин далеко, и движется быстро. Знал ли он вообще, что она пришла за ним? Ольва не была уверена, что сын видел ее на дороге.

Родственники Ламмергейра, сказал Мартенс, и она вспомнила, как в тот момент Дервин стал выше ростом, а в уголках его рта появились зачатки гордой улыбки - за мгновение до того, как стражники Мартенса оглушили его. Кровь Эрлкинга: неужели во всем этом виновата она? Если бы Бор не сказал ни слова, Дервин мог бы сохранить в тайне свое родство с Альфом - с сэром Альфриком Ламмергейром, Героем Девяти. Он мог бы отправиться в Некрад и найти Альфа - или какую-нибудь другую судьбу. Люди каждый день уезжали в Новые провинции на севере, по крайней мере, так она слышала. Если бы вместо него отправился один из друзей Дервина, Харлоу или Киван, она бы ни о чем не подумала. Возможно, она даже поаплодировала бы амбициям мальчика - ее брак с Галвином обеспечил ей более обеспеченную жизнь в Эрсфеле, чем она имела право ожидать, учитывая ее низкое происхождение, но не всем могло так повезти. Но Дервин - это все, что у нее осталось от семьи, все, что она любила. Она говорила себе, что однажды ей придется отпустить его, но никогда не верила в это сердцем.

Было ли что-то, что она должна была сказать? Какой-то знак, который она пропустила? Неужели она все испортила для своего сына? От этой мысли у нее заныло в животе.

Ку, прихрамывая, пробрался через деревья ранним вечером, его морда была перепачкана грязью после поисков пищи. Копье нанесло ему неглубокую рану на боку. "Все пошло наперекосяк", - прошептала она псу, зарываясь лицом в его шерсть. Большой пес по–щенячьи забрался к ней на колени, словно пытаясь утешить, а затем громкий хруст рядом с ее ухом подсказал ей, что он нашел яблоки.

Бор зашевелился и застонал, жестом указывая на миску с водой. пошевелился и застонал, указывая на чашу с водой. Ольва вылила окровавленную воду – Ку лакал ее, пока она стекала, утоляя жажду, - и принесла свежую из ближайшего ручья. Дала наемнику отпить немного.

"Мартенс... " - прошептал он, его голос был похож на скрежет ножа по камню.

"Он ушел, - сказала Ольва, - с Дервином".

Наемник снова упал, потеряв сознание, но к его лицу вернулся румянец. Ольва потрогала ошейник из плюща, и он больше не стеснял дыхания. На коже, где он просовывал пальцы под растение, остались уродливые красные рубцы, и она увидела, что плющ снова пустил там корни. Тот был таким теплым на ощупь, что она заподозрила, что он питается его кровью.

Она долго сидела там, поглаживая шерсть собаки, и шок и страх, вызванные засадой на дороге, все сильнее овладевали ее сердцем, проникая все глубже и глубже, покрывая чувства немеющей коркой. Она сидела и смотрела в никуда, пока не перестала что-либо чувствовать.

Через несколько часов Торун вернулась, раскрасневшаяся от усталости. Села напротив Ольвы.

"Ну вот, одно дело сделано", - сказала дварфийка. "Они оставили тело на обочине, а это неправильно. Я также нашла это". Торун положил на камень небольшую горсть монет из Некрада. "Боюсь, это все, что осталось".

"Его следует похоронить в Священном лесу", - сказала Ольва. Устроить парню достойные похороны показалось ей наименьшим, что она могла сделать.

"О, я уже бросила тело в болото. Я утяжелила его камнями, чтобы оно утонуло". Дварфийка наклонилась, чтобы осмотреть шею Бора, и пробормотала что-то, показавшееся Ольве магическими словами. "Плющ отступает. Думаю, он будет жить".

"Ты можешь сотворить заклинание, чтобы помочь ему?"

"Нет. Я помогу другими способами". Из тайника в пещере она достала маленькую металлическую фляжку. "Это целебное снадобье из Некрада. Боюсь, оно старое и во многом утратило свою силу. Я не давала его раньше, потому что не была уверена, что он выживет, и не хотела тратить это снадобье на мертвеца". Она влила в губы Бора несколько капель.

"Я не могу заплатить, - начала Ольва. Она жестом показала на несколько оставшихся монет. "Я обещала их Бору. Но у меня есть вот это". Она подняла копье и отвязала от него магический камень.

Дварфийка осмотрела камень. "Это небольшой амулет грома. Мощный, но не такой уж редкий". Она передала его обратно Ольве. "Оставь его себе. Я уже у тебя в долгу - или у твоего брата. Все дварфы в долгу перед Девятью, и этот долг не будет возвращен до скончания веков. Я видела, как они сражались, защищая нас".

"Ты была там, в Дварфхольте?" В сагах говорилось о родине дварфов, горной крепости на северо-западе, в горном массиве между Саммерсвеллом и Краунлендом, который вел к Некраду. Нападения лорда Боуна на Малладейл были отвлекающим маневром, чтобы отвлечь рыцарей Саммерсвелла на восток. Именно на Дварфхольт обрушились самые тяжелые удары, и дварфы пережили невообразимые ужасы.

Торун кивнула. "Я видел, как твой брат сразил вождя Марро. Это было невероятно. Зверь был гигантским, ростом с дуб. Его шкура была как железо – стрелы и камни не могли причинить ему вреда. Он взмахнул огромным молотом и ударил им по воротам. Раз, другой, третий, и казалось, что мир рушится вокруг нас. Но сэр Альфрик стоял, не шевелясь, прямо на пути чудовища, когда оно проходило через ворота. Камень ломался, сталь гнулась, но его мужество не дрогнуло".

А однажды он сломал руку Гарну в ссоре из-за одеяла, подумала Ольва. Альф, конечно, был упрям, но представление об Альфе как о герое из легенды не укладывалось у нее в голове. "Так что же ты делаешь здесь, так далеко от дома?" - спросила она.

"Учусь".

"В этой пещере?"

"В этом лесу". По круглым щекам Торун пробежал румянец. "Я хотела научиться магии. Среди дварфов никогда не было волшебников, но в тот день я видела и Блейза. Он одним словом вызвал грозу! Он заговорил, и огонь ответил. Это словно взывало ко мне. После все остальное казалось пустым. Я хотела говорить, чтобы мир слышал меня и повиновался, поэтому отправилась в Саммерсвелл, в великий Колледж, где занимаются магией по-эльфийски, где сплетают звездный свет в заклинания и наблюдают за небесами в поисках предзнаменований, но мне отказали. Они сказали, что это только для принцев."

"Для этого нужно быть в кровном родстве с одной из великих семей, - рассеянно сказала Ольва. "Или получить покровительство одной из них." У Галвина была двоюродная бабушка, которую лорд Харал отправил в Колледж Чародейства в Саммерсвелле. Прежде чем они поженились, его семья настояла на том, чтобы они совершили паломничество к старухе, чтобы получить ее благословение. Ольва до сих пор помнила традиционное эльфийское приветствие, которое они заставили ее выучить, поскольку старая волшебница настаивала на том, чтобы разговаривать только на высоком языке. Она сидела в той душной комнате и ждала, пока старуха составляла гороскопы и бормотала что-то о низком происхождении Ольвы. Звездная магия была доступна только высокородным.