Я открыла ладонь, взглянув на мини-генератор. Я ведь могу оставить его себе. Носить, не снимая, и сохранить свои удивительные способности, больше не ограниченные территорией города. Посетить все достопримечательности мира, побывать в самых отдаленных уголках планеты… У меня будет минимум четыре года до эволюции, и я стану супергероем для всего мира, а не только для этого города. Спасать жизни и путешествовать без границ — разве я не заслуживаю награды за победу над страшной угрозой?

Я перевела взгляд на Тень.

Он несколько лет жил на войне. Сражался с суперами, притворялся перед отцом, рисковал собой — и не получил никакой награды. Он чуть не погиб, потому что я оказалась недостаточно быстрой и внимательной, и не успела защитить его от инъекции виласаба. А ведь все, что от меня требовалось — это прикрывать его. И какую после этого я хочу себе награду?

Я разжала кулак и позволила металлическому цилиндру упасть на пол.

Мгновенно накатили слабость и тошнота. Но, прежде чем позвать маму и попросить о помощи, я со всего маха наступила на миниатюрный прибор. Тонкий металл смялся в лепешку, уничтожая то, что было спрятано внутри него.

— Мам, что-то мне не хорошо, — пожаловалась я.

Она посмотрела на меня, всплеснула руками и уложила на последнюю свободную кушетку, торопливо набирая что-то в шприц.

— Эффект отмены, — пояснила она, подключая мне капельницу. — Пройдет и само, но так быстрее.

— Спасибо, мам, — на меня навалилась страшная усталость.

Долгий выдался день.

И, погружаясь в сон, я подумала — у нас все получилось.

Суперов больше нет.

У победы оказался горький привкус. Я думал, что буду счастлив, когда все закончится, но счастью мешали боль и слабость. Да и в целом…

Я ничуть не обманул Карину, заявив, что действие виласаба оказалось не таким, как я представлял. Все было гораздо, гораздо хуже. Я никогда не подозревал, сколько во мне грязи, пока ее не поднял со дна души препарат, воздействия которого я всегда так опасался. И, хотя сейчас она снова осела в те глубины, где пряталась прежде, я всегда буду помнить, что она во мне есть. То, каким отвратительным человеком я могу быть.

И меня тошнит от этих воспоминаний. От себя самого. От собственной слабости. И не только физической.

За эти годы я отвык долго болеть. Рядом всегда был Вит, чье лечение было болезненным, но действенным. Несколько часов — и я снова на ногах, какими бы серьезными не были раны. Но теперь у Вита больше нет его способностей, и надо привыкать к обычному выздоровлению, медленному и долгому. И это тоже не добавляет радости.

Одно хорошо — мне разрешили выздоравливать дома. Когда я убедился, что Карина уничтожила мини-генератор, я разрешил себе отключиться, чтобы проснуться в больничной палате. Процедура, с помощью которой Раиса очистила мне кровь, была завершена, но меня предупредили, что в ближайшие несколько дней мне предписан постельный режим. Никаких процедур, требующих нахождения в больнице, мне не назначили, и я попросился домой.

Возможно, врач не смог отказать сыну владельца клиники, и меня в сопровождении сиделки отвезли в особняк, где я оказался предоставлен сам себе.

Собственное одиночество накладывалось на подавленность после всего случившегося, отравляя столь долгожданную победу горечью.

Я больше не нужен.

Ни городу, которому теперь ничто не угрожает, ни отцу, которого так отчаянно хотел вернуть, ни Секрет, которая оказалась Кариной, искренне меня ненавидящей.

А ведь я мог догадаться, что это она. Но запрещал себе анализировать все, что связано с Секрет, чтобы не раскрыть ее личность. Ведь, если бы раскрыл… я бы ни за что не подверг Карину опасности. И на пушечный выстрел не подпустил бы ко всей этой супергероической теме. А вместо этого едва не убил. И теперь она ненавидит меня еще больше.

Пожалуй, единственное, что меня во всем этом не беспокоит — это потеря моих способностей. Как ни странно, это совсем не ощущается потерей органа чувств, как было, когда их украла Воровка. Я даже не могу вспомнить, как пользовался тенями. В том плане, что больше не могу представить те ощущения, которые испытывал, обращаясь к ним. Словно никогда и не пользовался этой способностью. Но это даже радует, потому что я был слишком близок к тому, чтобы раствориться в тенях. Куда ближе, чем показывал.

И все же нельзя отрицать, что мои способности были очень удобным источником информации. А сейчас я оказался в информационном вакууме.

У меня нет сил встать, даже чтобы взять смартфон. Я понятия не имею, что происходит вне моей комнаты. И никто не навещает меня, чтобы хотя бы рассказать новости, а сиделка вежливо отказывается выходить за рамки своих обязанностей. И меня все чаще посещает мысль — возможно, Раисе не стоило тратить время на мое спасение?

Наверное, поэтому я удивлен, увидев отца, когда он зашел в мою комнату поздно вечером.

— Сиделка сказала, ты еще не спишь, — он неслышно подошел к моей кровати.

— Я только и делаю, что сплю, — почти правду сказал я.

Из-за слабости в течение всего дня я периодически впадал в дрему, а потому спать полноценно мне не хотелось. И сейчас я жадно вглядывался в лицо отца, выискивая изменения. Я еще помнил, каким он был четыре года назад — увлеченным идеей помочь людям, любящим отцом, душой компании. Когда-то я мечтал быть похожим на него. И сейчас я пытался найти в нем того человека, каким он был когда-то.

Конечно, глупо надеяться, что он вернется таким же, как был. За то время, что я находился под действием виласаба, я не успел сделать ничего плохого, и то мне тошно. А каково ему? Даже при том, что он не виноват в том, что с ним произошло — как и я.

Странное дело. Дед винил моего отца в смерти своей дочери, и я не ставил под сомнение эту вину, хотя никогда не знал подробностей. Узнать правду стало для меня настоящим потрясением, но маму я тоже хорошо помнил. И ее вспышки раздражения, когда, как она думала, никто не видит — из-за собственной неспособности понять разговоры отца и мужа, которым она ассистировала по мере возможностей. И ее слезы от бессилия что-либо изменить. И отчаянное желание обучиться слишком сложным для нее вещам. То, что она старательно скрывала от родных, но что я часто замечал. Так что я вполне мог поверить, что она вколола себе препарат, в надежде, что он сделает ее умнее. Она была достаточно импульсивной для этого, даже я, ребенок тогда, это понимал.

Проще ли мне от мысли, что вины отца в произошедшем нет? Не знаю. Все же виласаб — его разработка, пусть он и хотел уничтожить формулу. И я не уверен, что он руководствовался альтруистическими причинами, создавая этот препарат. Но мне не хватало отца, и я рад, он избавлен от воздействия виласаба. И что он — на свободе. Возможно, это эгоистично с моей стороны, и он, совершивший немало преступлений, должен понести за них наказание, но я рад, что Раисе удалось уговорить его не сдаваться полиции.

Пусть даже, глядя на него сейчас, я понимаю, что едва ли когда-нибудь мой отец станет прежним. В его искуплении вины едва ли найдется время для сына.

Он тоже смотрит на меня — долго и молча. А затем присаживается рядом, осторожно накрывая мою руку своей:

— Прости меня, Костик.

Почему-то я совсем не ожидал, что он будет извиняться.

— Ты ни в чем не виноват, — заметил я, отводя взгляд.

— Это не так. Все, что с нами произошло — это следствие моих ошибок. Я был недостаточно внимательным мужем, слишком увлеченным изобретателем, я не думал о будущем и об опасности, слишком гордый собственным изобретением. Я хотел всего и сразу, думая только о славе, которую принесет моя разработка. И упустил тревожные звоночки, заметив которые, мог все это предотвратить. Ты… тебе пришлось все это разгребать за мной, хотя ты был еще ребенком. Я должен был защищать тебя, а не подвергать смертельной опасности…

— Ты ведь не знал, что это я, — мне стало стыдно от того, что его слова оказались созвучны моим собственным мыслям. — И по-своему берег меня. Ты ведь не стал делать из меня супера.