Хрупкая дева робко перебирала струны инкрустированной лютни. Пальцы предательски дрожали, извлекая тихую, полную тоски мелодию. Другая пленница держала пергаментный свиток, неуверенно выводя строки латинских поэтов о возвышенной любви и благородных рыцарях.

— Брось пергамент, — приказ оборвал фальшивую ноту. — Благородства более не существует. Существует лишь право разящего клинка и пьянящая сладость подчинения.

Золотой потир с густым вином опустился на столик. Властный жест заставил брюнетку отложить свиток. Девушка послушно подползла к креслу. Тонкие пальцы робко легли на обтянутые шелком колени. Снизу вверх ударил затравленный, полный животной покорности взгляд. Гордость древней крови сломалась, уступив место голому инстинкту самосохранения. Жизнь покупалась исключительно безмерным услаждением победителя.

Жесткие пальцы зарылись в смоляные кудри, с силой оттягивая девичью голову назад. Лицо пленницы исказилось от легкой боли, но искусанные губы покорно приоткрылись.

— Золотая гидра сдохла, — слова срывались обжигающим шепотом. — Ваши отцы отдали ключи от мира за глоток тухлой воды. Банковские гроссбухи гниют в походных сундуках. А вы, вскормленные на звонких флоринах, станете покорным ложем для того, кто этот дряхлый мир растоптал.

Резким движением разорвал тонкую тунику. Шелк с сухим треском разлетелся надвое, обнажая высокую грудь. Дева сдавленно выдохнула, подаваясь навстречу жесткой хватке. Остальные пленницы, повинуясь дикому зову, мгновенно отбросили остатки стыдливости. Тонкие ткани полетели на ковры. Лютнистка прильнула сбоку, покрывая горячими поцелуями исполосованные шрамами плечи. Наследница Спини гибкой лозой обвилась вокруг ног.

Абсолютный гедонизм затопил залу. Запредельное напряжение минувших седмиц, лязг мечей на болонских улицах и ледяной ад Апеннин растворились в горячем океане плотской услады. Грубо поднял стонущую брюнетку на руки. Шагнул к широкому, устланному мехами ложу в центре покоев. Дева раскинулась на спине, покорно призывая сладостную участь.

Обрушился сверху всей тяжестью ратного тела. Соитие началось яростно, подобно беспощадному штурму крепости. Животная страсть вырвалась на свободу. Надрывный девичий стон взлетел к расписным сводам. Острые ногти до крови впились в широкую спину. Каждый сильный толчок отдавался первобытным восторгом победителя.

Сплетение трех женских тел и одного мужского превратилось в пульсирующий узел сплошного порока. Горячие губы безошибочно находили друг друга. Скользкие от душистых масел ладони безостановочно скользили по разгоряченной коже. Время застыло в тягучем мгновении разврата. Густое кипрское вино пилось прямо из кувшинов, щедро проливаясь на лица и груди. Багровые капли украшали мокрые тела, напоминая о кровавой цене великой ночи.

Похоть забытых императоров Рима бледнела перед творящимся безумием. Никакой христианской морали. Никакой пощады к изнемогающим наложницам. Лишь изматывающая скачка на краю ревущей бездны. Брюнетка билась в экстазе, срывая голос и кусая пухлые губы. Лютнистка хрипела в череде непрерывных вскриков. Дева из дома Спини извивалась дикой кошкой, исступленно умоляя продолжать жестче и сильнее. Изысканность манер растаяла без следа, обнажив истинную звериную природу.

Кульминация наступила неотвратимо, подобно удару молнии. Всепоглощающий спазм разорвал тело. Запрокинул голову, издавая раскатистый рык насытившегося хищника. Накопленные силы разом покинули дрожащие объятия.

Тяжело перекатился на спину, утопая в мягких мехах. Грудная клетка ходила ходуном. Легкие жадно глотали насквозь пропитанный вином и благовониями воздух. Девы лежали вповалку, абсолютно без сил. Переплетенные конечности, разметавшиеся волосы, часто вздымающиеся груди. Идеальная картина безоговорочного поражения перед лицом всесильного желания. Гордость Тосканы растоптана на шелковом ложе.

Повернул голову к высокому стрельчатому окну. Сквозь морозные узоры пробивался бледный луч зимнего рассвета. Северная и Центральная Италия окончательно легли под кованый сапог. Кузницы Вероны бесперебойно льют медь, арсеналы Венеции строят флоты, университеты Болоньи пишут тиранические законы, а подвалы Флоренции питают кровеносную систему великой империи. Старый мир рухнул, раздавленный стальными легионами и холодным расчетом. На дымящихся руинах возвышается новая сила, готовая обратить взор дальше.

Глаза закрылись, проваливаясь в тяжелый сон триумфатора. Великая жатва завершилась обильным урожаем. Разящие клинки заслужили краткий покой перед грядущими свершениями.

Зимнее солнце скупо золотило снега, но тепла не давало. Весть о падении Флоренции разлеталась по дорогам Италии быстрее, чем веронская конница, неся с собой ледяной ужас и осознание конца времен.

В глубоких подвалах Латеранского дворца, где стены помнили еще величие древних кесарей, было не по-зимнему душно. Кардинал Орсини, облаченный в тяжелый пурпур, медленно перетирал в руках восковую печать сорванного донесения. Его пальцы, привыкшие пересчитывать церковную десятину, мелко дрожали.

— Флоренция пала без единого удара меча, — голос прелата звучал глухо, отражаясь от сырых сводов. — Банкиры Барди выносят долговые книги на площадь, словно кающиеся грешники. Арно отравлена мертвецами. Этот человек… этот зверь в миланской стали не просто берет города. Он вырывает сердце у самого миропорядка.

Стоявший в тени секретарь молча перекрестился. Орсини посмотрел на распятие, висевшее над столом, и вдруг увидел в нем лишь холодное дерево.

— Послать гонцов в Авиньон и Неаполь, — распорядился кардинал, гася свечу. — Если Рим не признает в нем живого пророка, он превратит собор святого Петра в стойло для своих вороных жеребцов. Мы слишком долго торговали вечностью, теперь пришел тот, кто берет ее силой.

На юге, в залитом солнцем Неаполе, принц Конрадин, последний из рода Гогенштауфенов, взирал на бирюзовые волны залива. В его руках был зажат кусок хлеба, но юноша не чувствовал вкуса. Рядом стоял старый рыцарь, чей панцирь был покрыт пылью дальних дорог.

— Мой отец, великий кесарь Фридрих, мечтал о единой империи, — тихо проговорил принц, глядя на север, где за горизонтом дымилась Тоскана. — Но он строил ее на законах и союзах. Этот же веронец строит ее на пепле и безумии черни. Скажи, рыцарь, наши наемники пойдут против того, кто обращает реки в яд?

— Наемники любят золото, мой принц, — хмуро ответил ветеран. — Но золото Флоренции теперь чеканится с его ликом. Ваши бароны уже шепчутся по углам, примеривая на себя веронские цепи. Они боятся не меча, они боятся той слепой ярости, которую он пробудил в их собственных батраках. Юг обезглавлен, и хищник это чует.

В Генуе, на продуваемых соленым ветром причалах, адмирал Спинола сжимал эфес сабли так, что белели костяшки. Перед ним в гавани покачивались остатки некогда великого флота.

— Блокада сжимается, — процедил он сквозь зубы, глядя на горизонт, где маячили темные паруса веронских корсаров. — Наши нефы топят один за другим. Торговля задохнулась. Этот выскочка перерезал горло морским путям.

— Мы можем ударить по Венеции, пока он на юге, — предложил помощник, но адмирал лишь горько усмехнулся.

— Ударить? Чем? Половина наших матросов уже сбежала в Верону, соблазнившись звонкой монетой и обещаниями новой эры. Он не просто воюет с нами, он забирает у нас само право дышать морем. Если Болонья дала ему законы, а Флоренция — золото, то Генуя станет его следующей плахой.

А в самой Вероне, в дымных кузнях, где день и ночь гудели меха, простой мастер-оружейник Ганс вытирал пот с закопченного лба. Перед ним лежала заготовка новой, невиданной ранее бомбарды.

— Гляди, сынок, — обратился он к подмастерью, поглаживая остывающий металл. — Раньше мы ковали для господ, чтобы те тешились на турнирах. Теперь мы куем для Бога. Для того, кто вывел нас из грязи и дал нам в руки сталь.

Мальчик восторженно смотрел на чеканку в виде перекрещенных пушек.

— Говорят, на юге земля богата и солнце светит круглый год, мастер?