Штарк поймет. Он всегда понимает.

Подойти к сундуку с запасами.

Две фляги. Чистый спирт. Самый крепкий.

Если дракон решит дыхнуть огнем, мы выпьем с ним на брудершафт. Или я подожгу ему глотку.

Бросить фляги в седельную сумку.

Выход из комнаты. Коридоры замка были пусты. Стража дремала на постах.

Тенью скользнуть во двор.

Конюшня. Запах сена и навоза. Теплый, живой запах.

Вороной жеребец, по кличке Танатос, встретил тихим ржанием. Он чувствовал настроение хозяина.

Седлать самому. Затянуть подпругу. Проверить стремена.

Животное переступало ногами, чувствуя дорогу.

Вскочить в седло.

Ощущение мощи под ногами. Единение всадника и зверя.

Ворота замка открылись бесшумно — смазаны на совесть.

Стражники вытянулись, но вопросов не задавали. Человек в дорожном плаще, выезжающий на рассвете, мог быть кем угодно. Но взгляд его голубых глаз заставлял молчать.

Выезд на мост.

Солнце уже коснулось шпилей соборов. Город окрасился в золото.

Красиво.

Чертовски красиво.

И все это — моё.

Но этого мало. Всегда мало.

Поворот головы на север.

Дорога лентой уходила вдаль, к синим предгорьям.

Там ждет судьба.

Шпоры коснулись боков коня.

— Пошел!

Танатос рванул с места, высекая искры из брусчатки. Ветер засвистел в ушах, выдувая последние остатки ночной грусти.

Меланхолия осталась на башне вместе с пустой бутылкой.

Впереди была только цель.

И древняя, как мир, жажда большего.

Альпы не знают милосердия. Здесь, на границе мира людей и мира духов, воздух настолько разрежен, что каждый вдох дается с боем, словно легкие набиты битым стеклом. Небесная твердь здесь ближе, но она пуста. Синева выцвела до мертвенной белизны, и солнце, висящее в зените, не грело, а лишь слепило, отражаясь от вечных льдов мириадами игл.

Танатос, вороной жеребец, встал. Его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывались клубы пара, тут же оседавшие инеем на морде. Зверь дрожал. Не от холода — под попоной было тепло. От ужаса. Древнего, хтонического ужаса, который пропитал эти скалы. Запах, не ощутимый для человека, но сводящий с ума животное. Запах хищника, стоящего на вершине пищевой цепи.

Спешиться.

Сапоги скрипнули по насту. Снег здесь был твердым, как камень.

Потрепать коня по шее. Шкура мокрая, липкая от страха.

— Ступай, — шепот сорвался с губ и тут же был унесен ветром. — Жди внизу, у границы леса. Если я не вернусь к вечерне, ты свободен.

Жеребец не стал ждать второго приглашения. Он развернулся, едва не поскользнувшись на льду, и рванул вниз, прочь от проклятого места.

Остаться одному.

Перед лицом горы, которая выглядела как застывшая волна черного океана.

Пещера была видна сразу. Рваная рана в теле скалы, источающая не холод, а тяжелое, удушливое тепло. Оттуда тянуло серой — запахом Ада, как сказали бы клирики. Запахом первородного огня, как знали алхимики.

Путь наверх занял вечность. Или всего лишь час. Время здесь текло иначе, замерзая в жилах.

Внутренний карман куртки грел грудь. Чешуя. Она пульсировала, входя в резонанс с тем, что ждало во тьме. Она была ключом, пропуском, меткой.

Рука легла на эфес меча. Привычка. Глупая, человеческая привычка хвататься за кусок железа перед лицом неизбежного.

Вход в пещеру был огромен. Своды терялись во мраке, покрытые копотью, въевшейся в камень за тысячелетия. Под ногами хрустело нечто странное. Не снег. Не гравий.

Наклониться. Поднять горсть.

Кости. Мелкие, раздробленные, обожженные до белизны кости. Горные козлы? Волки? Смельчаки-рыцари?

Неважно. Прах к праху.

Шагнуть под своды.

Темнота навалилась плотным одеялом, но это была живая темнота. Она дышала.

Глубокий, ритмичный звук, похожий на работу кузнечных мехов размером с собор. Вдох… Выдох…

Воздух здесь был сухим, горячим. Он высушивал глаза, драл горло серным привкусом.

Идти вперед.

Свет проникал сюда лишь слабым отблеском, но его хватало, чтобы увидеть.

Пол пещеры был гладким, зеркальным. Вулканическое стекло, рожденное в пламени, способном плавить гранит.

В центре огромного зала возвышался холм.

Серебряный холм.

Он казался грудой драгоценной руды, жилой, вышедшей на поверхность. Но жилы не дышат.

Холм пошевелился.

Шорох чешуи о камень прозвучал как скрежет жерновов, перемалывающих судьбы.

Два глаза открылись во тьме.

Вертикальные зрачки, пылающие расплавленным золотом. В них не было сна. В них была бездна. Древняя, мудрая, бесконечно жестокая.

Дракон лежал, свернувшись кольцами, но его голова, увенчанная короной из шипов, была поднята. Он смотрел на вошедшего не как на врага. Как на пылинку. Как на случайное недоразумение, нарушившее покой вечности.

Остановиться.

Расправить плечи. Сбросить капюшон, позволяя жару опалить лицо.

— Мир тебе, Древний, — голос прозвучал твердо, усиленный эхом. — Я пришел говорить не с мечом, но с…

Дракон не дал договорить.

Ему не нужны были приветствия. Ему не нужен был этикет.

Пасть приоткрылась. Лениво. Едва заметно.

В глубине глотки родилось свечение. Не рыжее пламя костра. Не красное пламя пожара.

Белое. Ослепительно, невыносимо белое сияние звезды.

Инстинкт завопил, требуя бежать, падать, молиться.

Но тело осталось стоять.

— Golgotha, — пронеслось в мозгу.

Удар.

Потока огня не было видно. Воздух просто взорвался. Температура в точке удара мгновенно подскочила до тысяч градусов.

Это был не огонь. Это было дыхание распада.

Плоть не горела. Она исчезала.

Кожа лопнула и испарилась, не успев даже почернеть. Жир вспыхнул факелом, мгновенно выгорая дотла. Кровь вскипела в жилах, разрывая сосуды микроскопическими взрывами пара.

Одежда — шерсть, кожа, лен — стала пеплом раньше, чем нервы успели передать сигнал о боли.

Сталь меча потекла, капая на камень серебряными слезами. Золотой кинжал Императора испарился золотым облаком.

Секунда.

Всего одна секунда абсолютного, очищающего Ада.

На месте человека остался стоять черный, дымящийся остов.

Скелет.

Кости, обугленные, покрытые трещинами, но не рассыпавшиеся. Череп скалился в жуткой улыбке, лишенной губ. В пустых глазницах плясали остатки пламени.

Грудная клетка, пустая, без сердца и легких, светилась изнутри жаром.

Дракон закрыл пасть.

Он выдохнул струйку дыма, удовлетворенно прикрыв глаза.

Тишина вернулась в пещеру. Пахло жареным мясом и озоном.

Прах оседал на пол серым снегом.

Но затем…

Тишину нарушил звук.

Сухой, трескучий щелчок.

Шейные позвонки дернулись. Череп повернулся, чуть наклонившись набок, словно рассматривая своего убийцу.

Дракон замер. Его золотые глаза распахнулись шире, зрачки расширились.

Невозможно.

Мертвые не двигаются. Пепел не восстает.

На черных костях началось движение.

Это выглядело омерзительно. Великолепно.

Из глубины костного мозга, из самой сути материи, проступила красная пена. Она пузырилась, кипела, стремительно густея.

Нити. Тысячи тончайших красных нитей выстрелили из костей, сплетаясь в узлы. Мышцы. Они нарастали на каркас с влажным чавканьем, натягиваясь, как корабельные канаты.

В пустой грудной клетке надулись, как пузыри, новые легкие. Розовые, чистые.

Сердце — сначала сгусток слизи, затем упругий ком — сформировалось за три удара.

Тук.

Тук.

Тук.

Звук биения сердца разнесся по пещере набатом.

Жилы оплели суставы. Нервная сеть вспыхнула, пронизывая тело, принося с собой запоздалую, чудовищную боль. Но крика не было. Голосовые связки еще не сформировались.

Глазные яблоки налились в орбитах, обретая цвет весеннего неба.

И, наконец, кожа. Она накатила волной, закрывая анатомический ужас, запечатывая тело в новую, безупречную оболочку.

Две минуты.