Рывок — и Лючия оказалась на коленях, между ног сидящего в кресле «святого». Халат распахнулся, открывая торс, исполосованный белесыми рубцами.

— Анна. Вино.

Рыжая послушница подошла с кубком. Ее руки дрожали. В глазах — не просто страсть, а религиозный экстаз. Она смотрела на Виктора как на икону, сошедшую с алтаря, чтобы даровать ей благодать. Забавно. Для нее это не грех. Для нее это причастие.

Глоток из кубка. Терпкая влага омыла небо. Затем — наклон вперед. Губы накрыли губы Анны, передавая ей вино изо рта в рот. Вкус «Фалернского» смешался со вкусом юной слюны и мяты. Девушка тихо простонала, принимая дар, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, тело выгнулось, подаваясь навстречу. Поцелуй был долгим, глубоким, собственническим. Язык исследовал ее рот с той же тщательностью, с какой днем исследовались карты Ломбардии. Завоевание. Взятие крепости без боя.

Когда губы разомкнулись, между ними потянулась тонкая нить слюны и вина. Анна дышала тяжело, ее лицо пылало, зрачки расширились, поглотив радужку.

— Вкусно?

— Божественно… — выдохнула она.

— Это не Бог, Анна. Это виноград и время. И ты.

Взгляд переместился на Изабеллу. Северянка стояла чуть поодаль, обнаженная, белая, как статуя из слоновой кости. Она не решалась подойти, скованная врожденной стыдливостью и холодным воспитанием аристократки. Но в этой скованности и была прелесть. Лед, под которым бурлит вулкан. Разбить этот лед — особое удовольствие.

— Подойди, Изабелла.

Она сделала шаг. Еще один. Свет свечей играл на ее коже, очерчивая изгибы бедер, высокую грудь с розовыми сосками, затвердевшими от прохлады и волнения.

— Сядь.

Рука указала на свободное место на широком подлокотнике. Она послушно опустилась, бедро коснулось плеча Виктора. Контраст. Ее кожа была прохладной, шелковистой, нежной. Его кожа — горячей, грубой, иссеченной. Живое и мертвое. Нежное и вечное.

Ладонь легла на ее колено, медленно поползла вверх, по внутренней стороне бедра. Мышцы под пальцами дрогнули. Изабелла закусила губу, запрокинув голову.

— Не бойся, — шепот, переходящий в рычание. — Я не кусаюсь. Пока не попросят.

Пальцы добрались до самого сокровенного, горячего, влажного центра. Она была готова. Тело не умело лгать, даже если разум сопротивлялся. Влага — лучшая смазка для греха.

Резкое движение — и Виктор поднялся, увлекая всех троих к огромной кровати под балдахином. Простыни из египетского хлопка, прохладные и гладкие, ждали.

Падение на мягкую перину было подобно погружению в облако. Но это облако пахло мускусом и сексом. Тела сплелись. Три грации и один сатир. Картина, достойная кисти Тициана, если бы он родился на триста лет раньше.

Здесь не было места спешке. У бессмертного впереди вечность, зачем торопить мгновение? Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — отточенным веками опыта.

Лючия оказалась сверху. Агрессивная, страстная. Она двигалась ритмично, ее ногти царапали грудь, оставляя красные полосы, которые мгновенно затягивались. Она целовала жадно, кусая губы до крови, смешивая вкус железа с вкусом вина. Ее бедра ходили ходуном, она стонала громко, гортанно, не сдерживая звериного начала.

— Больше… — шептала она. — Сильнее…

Руки сжали ее талию, задавая ритм. Жестко. Властно. Направляя. Она была инструментом, из которого извлекались звуки страсти. Прекрасная скрипка, играющая фортиссимо.

Но внимание переключилось. Сбоку, прижимаясь к боку, лежала Анна. Она целовала руку, плечо, шрам от удара копья под ребрами. Ее касания были легкими, порхающими, полными обожания.

— Мой Владыка… Мой Бог…

Переворот. Лючия скатилась в сторону, смеясь и тяжело дыша. Теперь очередь Анны. Виктор навис над ней, опираясь на руки. Рыжие волосы разметались по подушке огненным ореолом. В зеленых глазах — бездна преданности.

— Смотри на меня, — приказ.

Вход был плавным, но глубоким. Анна выгнулась дугой, с губ сорвался вскрик, перешедший в долгий, протяжный стон. Она обхватила мощную спину ногами, прижимаясь всем телом, стремясь слиться, раствориться, стать частью этой древней силы.

Движения были медленными, раскачивающими. Как прибой. Как маятник часов, отсчитывающих последние секунды морали. Каждый толчок выбивал из нее молитву.

— Sanctus… Sanctus… — шептала она в бреду.

Святой. Какая чудовищная ложь. Но если эта ложь дарит ей экстаз, кто посмеет осудить?

Изабелла, до этого лежавшая рядом и наблюдавшая с расширенными глазами, наконец, решилась. Лед треснул. Она придвинулась со спины, ее руки обвили шею, грудь Виктора. Прохладные пальцы коснулись напряженного живота, скользнули ниже, туда, где соединялись тела. Ее губы коснулись уха, языка, шеи.

Тройное безумие. Ощущение кожи со всех сторон. Запах пота, духов, вина и женских секретов смешался в плотный кокон. Сенсорная перегрузка. Мозг отключался, уступая место чистым инстинктам. Древний зверь, спавший внутри, проснулся и ревел от восторга.

Это была не просто похоть. Это была жажда жизни. Война забирает жизнь, высасывает краски, делает мир серым и кровавым. Секс возвращает краски. Он напоминает, что плоть создана не только для того, чтобы гнить в земле, но и для того, чтобы дарить радость. Чтобы гореть.

Ускорение темпа. Анна под ним металась, кусая подушку. Лючия, не в силах оставаться в стороне, целовала ноги Виктора, ласкала себя, глядя на этот акт обладания. Изабелла, потеряв остатки стыда, прижималась сзади, двигаясь в такт, ловя отголоски чужого удовольствия.

Кровь стучала в висках набатом. Мышцы напряглись до предела, готовые лопнуть. Энергия, накопленная за столетия, искала выхода.

Финал был подобен извержению. Взрыв света перед глазами, судорога, пронзившая все тело от макушки до пяток. Рык вырвался из горла — не человеческий, звериный рык триумфа. Анна вскрикнула, ее ногти вонзились в плечи, тело забилось в конвульсиях оргазма, сжигающего ее изнутри.

Мгновение абсолютной пустоты. Маленькая смерть. La petite mort. Момент, когда ты не Епископ, не убийца, не бессмертный. Ты просто сгусток чистой энергии, растворившейся во вселенной.

Тяжелое дыхание наполняло комнату. Сердце колотилось о ребра, как молот о наковальню, постепенно замедляя ритм. Виктор рухнул на подушки, придавив собой влажные простыни. Рядом, клубком переплетенных тел, лежали девушки. Анна тихо всхлипывала от переизбытка чувств. Лючия довольно мурлыкала, как сытая кошка. Изабелла лежала с закрытыми глазами, на ее лице блуждала слабая, умиротворенная улыбка.

Тишина возвращалась. Но теперь она была другой. Не ватной и давящей, а мягкой, теплой, живой. Тишина после бури.

Рука лениво погладила рыжие волосы Анны, потом скользнула по гладкому бедру Изабеллы. Кожа к коже. Тепло к телу. Простое, понятное чудо.

— Вы живы, — констатация факта, прозвучавшая в пустоту.

Они были живы. И он, благодаря им, тоже чувствовал себя живым. Не древним механизмом, перемалывающим историю, а мужчиной, чья кровь все еще горяча.

Приподнявшись на локте, Виктор потянулся к кубку, стоящему на прикроватном столике. Вино еще осталось. Теплое, выдохшееся, но все еще прекрасное. Глоток. Влага вернула голос пересохшему горлу.

Взгляд скользнул по комнате. Тени от свечей стали длиннее. Воск оплывал, создавая причудливые фигуры. Время шло. Ночь перевалила за середину. Скоро рассвет. Скоро снова надевать маску, снова плести интриги, снова отправлять людей на смерть.

Но сейчас есть пауза. Антракт в театре абсурда.

Аккуратное движение, чтобы не разбудить задремавших красавиц. Встать с кровати. Тело ощущалось легким, обновленным. Сброшен груз веков. Ноги коснулись прохладного ворса ковра.

Поднять с пола простыню. Тонкая льняная ткань обернулась вокруг бедер, напоминая римскую тогу. Простая одежда патриция. Епископская сутана осталась валяться грудой золотого мусора в углу.

Путь лежал к балкону. Там, за высокими стрельчатыми окнами, дышал город. И дышало небо.