На третьей неделе я попал в больницу.

Не как пациент — как помощник. В монастыре была небольшая больница, куда приносили больных из поселения, и брат-лекарь — сутулый старик по имени брат Кадмон — обнаружил во мне неожиданные познания в медицине.

Случилось это так. Принесли ребёнка с лихорадкой — мальчик лет пяти, горел, метался, мать плакала. Брат Кадмон поставил диагноз: «воля Божья», и начал молиться.

Я стоял рядом и кусал губу.

— Кора ивы, — сказал я тихо.

Брат Кадмон повернулся.

— Что?

— Кора ивы. Отвар. Снижает жар. — Я помедлил. — Мне мать рассказывала. Травница.

Это была ложь — моя мать не была травницей, а мои знания о салициловой кислоте имели источником курс органической химии, прослушанный в прошлой жизни. Но ссылаться на «мою прошлую жизнь» было рискованно.

Брат Кадмон нахмурился. Потом пожал плечами.

— Хуже не будет.

Хуже не стало. Через день ребёнок выздоровел — возможно, сам по себе, возможно, благодаря отвару. Но брат Кадмон запомнил. И с тех пор, когда приносили больного, он иногда обращался ко мне: «Что там твоя мать-травница говорила?»

Я рассказывал. Не всё, что знал, — мои знания о микробиологии и антибиотиках были здесь бесполезны и опасны. Но базовые вещи: отвар коры ивы от жара, мёд на раны (слабый антисептик), чистая вода вместо грязной (профилактика инфекций), изоляция больных (карантин). Элементарные вещи, которые любой человек XXI века знает со школы, — но которые здесь были откровением.

Это не была магия. Это не была Дисциплина. Это были просто знания.

Но понемногу, незаметно, они работали.

Прокачка Medicine: +10 XP. Ладно, ладно. Просто меньше людей умирает от того, от чего умирать не обязательно. Хотя это, если подумать, больше, чем любые очки опыта.

На исходе первого месяца я впервые увидел смерть.

Не смерть вообще — смерть вообще я видел и раньше: старики в деревне умирали, младенцы умирали, однажды волки задрали соседскую корову. Но то была смерть естественная, смерть-как-часть-жизни.

А это была казнь.

На рыночной площади соорудили виселицу — две балки на столбах, перекладина, верёвка. Вора поймали в соседней деревне: украл мешок зерна у купца. Доказательства были неопровержимы — мешок нашли у него в доме. Семья голодала. Это не считалось смягчающим обстоятельством.

Я пошёл посмотреть. Не из любопытства — из потребности понять. Понять этот мир. Понять, как здесь работают правила. Понять, во что я ввязался.

Это была ошибка.

Приговорённого вывели на площадь. Молодой парень — может, на пару лет старше меня. Грязный, избитый, в разодранной рубахе. Он шёл, спотыкаясь, и двое стражников держали его под руки — не столько чтобы не убежал, сколько чтобы не упал.

Капеллан — не из нашего монастыря, какой-то приезжий — читал отходную молитву. Его голос был монотонным, почти скучающим. Он делал эту работу не в первый раз.

Парень плакал. Беззвучно. По лицу текли слёзы, смешиваясь с грязью. Он смотрел на толпу — не в поисках сочувствия (сочувствия не было), а просто… смотрел. Как будто пытался запомнить лица людей, которые пришли посмотреть на его смерть.

Ему надели петлю.

Телега — на которой он стоял — дёрнулась и отъехала. Тело упало. Верёвка натянулась. Раздался хруст.

Не как в кино — в кино вешают тихо. В реальности, когда ломается шея, звук слышен. И он остаётся с тобой.

Звук.

Парень дёрнулся несколько раз — рефлексы, — и затих. Тело медленно вращалось на верёвке. Толпа начала расходиться. Женщина рядом со мной сказала: «Поделом вору», и пошла покупать яйца.

Человек умер у меня на глазах. Реальный человек. За мешок зерна. И это было нормально.

Меня затошнило. Я отошёл за угол и меня вырвало — в канаву, которая и так была полна нечистот. Символично, наверное.

Всю обратную дорогу до монастыря я молчал. Лука, увидев моё лицо, ничего не спросил — просто налил мне миску похлёбки и сел рядом.

Мы ели молча.

Это была, наверное, лучшая реакция, которую он мог выбрать.

Мысленная заметка: если бы здесь была система морали, я бы потерял очки Humanity за пассивное наблюдение. Но системы нет. И очков нет. И Humanity — это просто слово. Или нет?

Ночью я не мог уснуть.

Лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок — тёмные балки, паутина в углах, — и думал. Не о казни — о казни думать было слишком больно. О себе. О том, что я здесь делаю. О том, правильно ли это. Не в моральном смысле — в практическом.

Уйти? Куда? В любой другой город — та же грязь, та же жестокость, та же бессмысленная смерть за мешок зерна. Вернуться в Нигде? Это было бы признанием поражения. Я не мог туда вернуться.

Значит, оставаться. Значит, строить жизнь здесь. Значит, использовать свои знания — те немногие, что применимы, — чтобы сделать эту жизнь чуть более сносной. Не изменить мир — я не настолько наивен. Просто… выжить. И, может быть, помочь выжить ещё кому-нибудь.

Я сел на койке.

Спать всё равно не получалось. Накинул рубаху и пошёл в скрипторий.

Скрипторий ночью был другим.

Днём он был рабочим местом — со скрипом перьев, с бормотанием писцов, с запахом чернил и пота. Ночью он был храмом тишины. Свечи не горели; только луна бросала через высокие окна бледные прямоугольники света на каменный пол. Книги на полках молчали — сотни лет человеческой мысли, запертые в кожаных переплётах.

Я сел за свою конторку. Зажёг огарок свечи — тот самый, один на три дня, — и раскрыл Псалтырь. Не для работы. Просто чтобы посмотреть. Провести пальцем по строчкам. Почувствовать текстуру пергамента.

И в этот момент я его ощутил.

Взгляд.

Слабый, едва уловимый — как тёплое пятно на затылке. Как будто кто-то стоял позади меня и смотрел. Без звука, без дыхания, без движения — просто смотрел.

Я замер.

Медленно — очень медленно — обернулся.

Никого.

Скрипторий был пуст. Лунный свет лежал на полу ровными квадратами. Тени в углах были просто тенями. Дверь была закрыта. Ни сквозняка, ни мыши, ни скрипа половиц.

Тишина. Полная, абсолютная, плотная тишина.

Я выдохнул. Заставил себя рассмеяться — негромко, но достаточно, чтобы нарушить эту тишину.

— Паранойя, — сказал я вслух.

Сам факт того, что я говорю вслух с самим собой в пустом скриптории, не добавлял мне душевного здоровья. Но это помогало.

Я был в чужом городе. В чужом времени. Среди чужих людей. Я только что видел казнь. Я не спал вторые сутки. У меня не было друзей, не было защиты, не было плана на случай, если что-то пойдёт не так.

Конечно, я параноик. Это нормально. Это даже рационально.

Я затушил свечу. Вернулся в келью. Лёг.

Сон не шёл ещё долго. Но на этот раз — по другой причине. Я не мог отделаться от мысли, что этот «взгляд» был мне знаком. Что я уже чувствовал что-то подобное. На лесной дороге. По пути с ярмарки.

Тогда, как и сейчас, я обернулся — и никого не увидел.

Совпадение?

Разумеется. А что ещё?

Я закрыл глаза.

Где-то в темноте за окном ухнула сова. Скрипнула половица — старая, рассохшаяся. Где-то далеко, на границе слышимости, ветер тронул кроны деревьев.

Тишина. Город спал.

И вместе с ним засыпал я — восемнадцатилетний мальчишка из Нигде, затерянный в X веке, без магии и без меча. С одной серебряной монетой на шее.

Оглядываясь назад: я часто вспоминаю тот вечер в скриптории. Я сидел при свече, окружённый стопками пергамента, и после казни, после тошноты, после долгих часов без сна — я чувствовал почти счастье. У меня была работа. У меня был угол. У меня была миска похлёбки. Это было жалкое существование по меркам XXI века — но по меркам X века я был в порядке. И впервые за восемнадцать лет во мне теплилась надежда. Надежда, что я справлюсь. Что я построю жизнь в этом грязном, жестоком, но — моём — мире.