Но ладно. Пусть шепчутся. Пусть считают колдуном, знахарем или просто придурком. Главное — я был здоров.

Здоров — это, кстати, достижение. В Средние века быть здоровым — это как иметь суперспособность. Детская смертность здесь была около пятидесяти процентов. Половина детей не доживала до пяти лет. Из тех, кто доживал, ещё половина не доживала до взрослого возраста. Инфекции, голод, несчастные случаи, роды — всё это косило людей так, будто сама реальность пыталась сократить популяцию.

Я дожил до пятнадцати. Это уже было чудо. Даже если это «чудо» объяснялось простым мытьём рук и кипячением воды.

Но было кое-что, что не лечилось травами. Одиночество.

Нет, у меня была семья. Ма, которую я спас от пневмонии. Отец, который кипятил воду, не веря в неё. Старший брат, который сидел на моих уроках из чувства семейного долга. Младший, который внимательно наблюдал за странным мной. Я не был сиротой.

Но я был один.

Представьте: вам пятнадцать. У вас в голове — вся поп-культура двадцатого и двадцать первого века. Вы помните мемы. Вы помните, как звучит dial-up модем. Вы знаете сюжеты «Звёздных войн» и «Властелина колец». Вы можете напеть тему из Mortal Kombat.

А вокруг вас — люди, для которых самое захватывающее событие года — это когда кузнец упал в ручей.

Я пытался завести друзей. Честно. Я пробовал общаться с ровесниками. Но каждая попытка заканчивалась одинаково: они говорили о вещах, которые мне были неинтересны, а я, когда открывал рот, говорил вещи, которые им были непонятны.

— Ты вообще о чём? — спросил меня однажды парень из соседнего дома, когда я попытался объяснить, что было бы здорово построить водяное колесо для орошения полей.

— Ну, колесо. Крутится от течения. Поднимает воду наверх. Можно сделать каналы. Поливать даже в засуху.

Он смотрел на меня как на идиота.

— А кто его будет крутить?

— Вода. Река. Течение.

— Река не может крутить колесо, — сказал он тоном, которым объясняют очевидное. — У реки нет рук.

Это не шутка. Он искренне не понимал концепцию гидравлической энергии. Вода — это вода. Она течёт. Чтобы колесо крутилось, его должен кто-то крутить. Так работал его мир. И я не мог его за это винить.

Но я мог чувствовать себя бесконечно, космически одиноким.

Что касается девушек… Скажем так: личная жизнь у меня не сложилась.

И дело было не только в том, что я был «странным». Дело было в гигиене. Точнее, в её отсутствии.

Я понимаю, это звучит поверхностно. Но попробуйте представить: вы — человек XXI века, который привык к дезодорантам, зубной пасте и ежедневному душу. А потенциальный объект вашей симпатии не мылся три недели. Зубы не чистил никогда. Волосы — солома с вкраплениями того, что я определял как «остатки вчерашнего супа».

Я не мог. Просто не мог.

Однажды дочь мельника — относительно симпатичная девушка по имени… Грета? Гертруда? Что-то на «Г», — проявила ко мне интерес. Подошла на рынке, улыбнулась. От неё пахло потом, дымом и чем-то кислым. Не её вина — она просто жила в X веке. Но мой нос, тренированный на кондиционерах и освежителях воздуха, объявил режим чрезвычайной ситуации.

Я улыбнулся в ответ. Пробормотал что-то про то, что мне нужно помочь отцу. Ушёл.

И это повторялось каждый раз. Я смотрел на местных девушек и видел не «потенциальных партнёров», а «потенциальные источники инфекции». Это было ужасно, несправедливо и абсолютно честно.

Может, если бы я нашёл кого-то, с кем можно было поговорить, я бы пересилил брезгливость. Но говорить было не с кем. Так что я оставался один.

Младший однажды спросил:

— Почему ты не женишься?

— Не хочу, — сказал я.

— Все женятся.

— Я не все.

Он пожал плечами. К этому моменту он привык, что я «не все».

Была ещё одна причина, по которой я не строил отношений. Я ждал.

Семнадцать лет. Остался год до восемнадцатилетия. Год до того момента, который я сам себе назначил как «точку отсчёта». Год до События.

Если Событие случится — если у меня откроются силы, магия, что угодно — зачем мне отношения с местными? Я уйду. Я не хочу быть связанным. Не хочу оставлять жену и, упаси боже, детей в этом грязном, тёмном, безнадёжном мире.

Если Событие не случится… Ну, тогда я умру на этом поле. И в этом случае заводить семью — значит просто плодить новых людей для страданий. Я не хотел этого.

Так что я ждал.

Год. Один урожай. Одна зима. Триста шестьдесят пять рассветов на земляном полу. И ответ на вопрос, который я задавал себе каждый день с тех пор, как меня шлёпнула повитуха:

Есть ли в этом мире смысл? Или есть только грязь?

Сейчас, когда я это пишу, я понимаю иронию. Я ждал «пробуждения сил» в восемнадцать, как в дешёвом фэнтези. А настоящее пробуждение случилось на год позже — когда клыки Силаса вошли в мою шею.

Но это не было «силой», которую я ждал. Это было проклятием. И даром.

Впрочем, не будем забегать вперёд. Семнадцатилетний Артур Крейн ещё не знал, что такое Сеть Безумия. Он просто ждал своего дня рождения и надеялся, что вселенная наконец-то объяснит, зачем она засунула программиста в тело крестьянского мальчика.

Вселенная молчала. Пока что.

Я проснулся в день своего восемнадцатилетия, и первое, что я сделал — прислушался к себе.

Никакого интерфейса перед глазами. Никакого голоса в голове, объявляющего: «Поздравляем, вы достигли совершеннолетия. Система активирована». Никакого свечения, тепла в груди, ощущения пробуждающейся силы.

Ничего.

Я лежал на своём обычном месте — соломенный тюфяк в углу, старая овчина вместо одеяла, запах дыма и сырости. Брат посапывал рядом. Ма возилась у очага. Всё было как всегда.

Кроме одного: я стал на год старше. И ничего не изменилось.

— Доброе утро, — сказала Ма, не оборачиваясь. — Каша готова.

Каша. Овсянка на воде. Без соли — соль была дорогой, её берегли для засолки мяса на зиму. Без масла — масла не было. Без сахара — сахара не существовало в этой части мира и не будет существовать ещё несколько веков.

Я сел. Взял миску. Съел.

И с каждой ложкой этой безвкусной, водянистой, серой каши что-то внутри меня умирало. Не надежда — с надеждой я бы справился. Умирала иллюзия. Та, которую я лелеял двенадцать лет: что всё это было не зря. Что моё перерождение имело смысл. Что в восемнадцать лет — обязательно — что-то случится.

Ничего не случилось.

Я провёл этот день как в тумане.

Вышел во двор. Небо было серым — обычное осеннее небо, низкое, тяжёлое, обещающее дождь. Куры копались в грязи. Соседская свинья, вечно голодная, попыталась пролезть через дыру в заборе. Я машинально шугнул её.

Внутренний голос — тот, что принадлежал Современнику, — пытался меня утешить: «Ну, с точки зрения статистики, вероятность магического пробуждения в восемнадцать лет в немагическом мире стремится к нулю. Чего ты, собственно, ожидал?»

Заткнись, отвечал я ему. Просто заткнись.

Метагеймер — тот, который ещё не называл себя так, потому что не знал, что он в игре, — был тих. Он тоже ждал. И тоже разочаровался.

Только третий голос отсутствовал. Третий появится позже, вместе с клыками. И тогда я пойму, что «ничего не случилось» было ложью. Всё случилось. Просто не в тот день и не так, как я ожидал.

Но пока — я стоял во дворе, смотрел на серое небо и чувствовал, как земля уходит из-под ног — в переносном смысле. В прямом смысле земля была на месте. Грязная, мокрая. Как всегда.

Вечером Ма попыталась устроить что-то вроде праздника. Достала остатки мёда — того самого, драгоценного. Испекла лепёшку. Собрала семью.