И, оглядываясь назад из своего кресла в 2024 году, я понимаю: они не были «тупыми». Они были заняты выживанием. У меня было преимущество: я помнил будущее. У них не было даже этого.

Но тогда, в пять лет, сидя на земляном полу и глядя на свои босые, вечно грязные ноги, я чувствовал только одно.

Разочарование.

Ма заметила, что я странный. Это было неизбежно.

Ребёнок, который моет руки перед едой — без напоминаний, каждый раз. Ребёнок, который пытается чистить зубы разжёванной веточкой и углём, потому что «зубная паста ещё не изобретена, но кариес — уже да». Ребёнок, который брезгливо отодвигает миску, если видит в ней насекомое — не потому, что боится насекомых, а потому, что знает: насекомые = бактерии = дизентерия.

— Ты будто из другого мира, — сказала она однажды.

Мне было семь. Я чуть не поперхнулся.

— Что? — переспросил я.

— Глаза у тебя. Не как у всех.

Она не имела в виду «я знаю, что ты реинкарнировал». Она имела в виду то, что любой родитель имеет в виду, глядя на странного ребёнка. Но моё сердце пропустило удар. Потому что я вдруг осознал: я не просто странный. Я — чужой. И это заметно.

С того дня я стал осторожнее. Меньше говорил. Меньше поправлял людей, даже когда они несли откровенную чушь. «Болезнь — от демонов» — ну да, конечно, а не от того, что ты пьёшь воду из ручья, куда сосед сверху сливает содержимое своего кишечника. Но я молчал. Кивал. И мыл руки, когда никто не видел.

К двенадцати годам я придумал себе теорию. Это помогало. Я называл её «Теория Великого Замысла». Звучит пафосно, но пафос — это вообще моя защитная реакция. Когда реальность невыносима, облеки её в красивую упаковку. Работает.

Теория была проста: возможно, моё перерождение было осмысленным. Возможно, это не ошибка, не сбой, не космический баг. Возможно, у этого есть цель. И цель — испытание. Я должен доказать, что достоин. Что-то вроде: «Проживи восемнадцать лет в дерьме, не сойди с ума, и тогда — Силы, Предназначение, Путь».

В конце концов, в историях всегда так. Герой страдает. Герой терпит. А потом, в день совершеннолетия, происходит Событие. Пробуждение. Активация скрытой силы. Является наставник — высокий, в плаще, с посохом. «Артур, ты не просто крестьянский сын. Ты — Избранный.»

Глупо? Да. Но это была единственная верёвка, за которую я мог держаться. Потому что без неё оставалось только одно: признать, что я умру на этом поле. Что моя вторая жизнь будет такой же бессмысленной, как и первая — только на этот раз без интернета.

Я считал дни.

До восемнадцатилетия оставалось шесть лет. Шесть зим. Шесть урожаев. Две тысячи сто девяносто один раз, когда я проснусь на земляном полу, вдохну дым, поем капусты и лягу спать с мыслью: «Может быть, завтра.»

Я до сих пор помню вкус той капусты. И той надежды. Капуста была горькой. Надежда — ещё горше.

Оглядываясь назад из двадцать первого века — из моей квартиры с электричеством, водопроводом и Wi-Fi роутером, мигающим зелёным в углу, — я думаю: а ведь я был прав. Ожидание и вправду было осмысленным. Просто Событие, которого я ждал, оказалось совсем не таким, как я представлял. Никакого наставника в плаще. Никакого посоха. Никакой активации скрытой силы в день совершеннолетия.

Вместо этого — клыки. Чужие клыки на моей шее. И мои собственные, выдвинувшиеся в ответ.

Но это случится только через семь лет после того дня, когда мне исполнилось двенадцать, а пока — я был просто странным мальчиком, который мыл руки, чистил зубы углём и ждал чуда.

Чуда не случилось. Случилось кое-что другое.

Если вы когда-нибудь пытались объяснить, что такое микроб, человеку, который верит, что болезни насылает Бог в наказание за грехи, — вы меня поймёте.

К десяти годам я разработал то, что про себя называл «Тестом Тьюринга для Средневековья». Идея была проста: можешь ли ты провести разговор с человеком так, чтобы он не заметил, что ты из другого тысячелетия? Если да — ты выживаешь. Если нет — ты «странный», а «странных» здесь не любили.

Я проваливал этот тест регулярно.

Дело было не в словах. Слова я контролировал. Я выучил местный диалект до такой степени, что мог говорить, не вставляя «окей», «логично» или «интерфейс». Проблема была в паузах. В том, как я смотрел на вещи. В микровыражении лица, когда кто-то говорил что-то… вопиюще, убийственно глупое.

Как, например, случай с крысой.

Крыса упала в колодец. Это был главный колодец Нигде — единственный источник воды, который не требовал идти к реке через болото. Крыса упала туда ночью и, судя по всему, не пережила падения. Утром соседка — тётя Хильда, крупная женщина с руками, способными свернуть шею курице одной левой, — вытащила ведро с мутной водой и дохлой крысой.

— Крыса в колодце, — сказала она. — Плохая примета.

— Не то слово, — сказал я. — Воду надо кипятить. И колодец чистить.

На меня посмотрели.

— Кипятить? — переспросил отец. — Мы не можем кипятить всю воду, парень. Дров не напасёшься.

— Крыса разлагается в источнике воды, — сказал я, стараясь говорить медленно, как будто объясняю ребёнку. — Это значит, что в воде теперь бактерии. Микроорганизмы. Если мы будем пить эту воду, мы заболеем.

Пауза.

— Бак… тер… что?

Проиграл.

— Это как… очень маленькие черви. Которых не видно. Но они есть. И они вызывают болезнь.

— Черви, которых не видно, — повторила тётя Хильда тоном, которым обычно говорят «мальчик ударился головой, не обращайте внимания».

— Микроскопические. Ну, в смысле… Послушайте. Просто прокипятите воду. Пожалуйста. Я не хочу умереть от дизентерии в десять лет.

Мой отец вздохнул. В его вздохе было всё: и любовь к сыну, и усталость от того, что сын — «не как все», и смирение человека, который привык, что мир несправедлив, а мальчики иногда рождаются странными.

— Хорошо, — сказал он. — Будем кипятить.

Неделю мы кипятили воду. Никто не заболел. Я считал это победой, но, оглядываясь назад, понимаю: они кипятили воду не потому, что поверили в бактерии. Они кипятили воду, потому что я был их сыном, и они меня любили. Любовь — это когда ты кипятишь воду, в которую не веришь, потому что твой ребёнок просит.

Школы здесь не было. Не было даже того, что можно было бы назвать «образованием». Иногда священник учил детей молитвам — заучивать наизусть, не понимая смысла, потому что молитвы были на латыни, а латынь здесь не знал никто. Включая самого священника.

Я попытался организовать «уроки». Серьёзно. Мне было одиннадцать, у меня было знание математики старшей школы и базовое понимание естественных наук, и я решил: почему бы не поделиться? Может, я смогу построить в этой дыре что-то вроде школы. Может, это и есть моё предназначение. Не избранный-герой, а избранный-учитель.

Ха.

Я собрал детей — пятерых, включая Брата и ещё троих соседских, возрастом от семи до двенадцати. Посадил их в круг. Взял палку — вместо мела, стена дома — вместо доски, уголь — вместо маркера. И начал.

— Смотрите. — Я нарисовал круг на стене. — Это Земля.

— Земля — это земля, — сказал один из мальчиков. — Под ногами.

— Да. Но она круглая.

Смех. Искренний, детский, не злой — но смех. Потому что для них «земля круглая» звучало как «корова летает». Буквально.

— Нет, правда. Если идти достаточно долго в одну сторону, ты в конце концов вернёшься туда, откуда начал.

— Это колдовство, — тихо сказала девочка, и в её голосе был настоящий страх.

— Это не колдовство. Это география. Наука. Понимаете? Ну, смотрите: когда корабль уходит в море, он не падает с края. Его корпус сначала скрывается за горизонтом, а паруса видны ещё долго. Почему? Потому что Земля изогнута. Она — шар.