Я был свободен.

Впервые за восемнадцать лет. Никто не ждал от меня работы. Никто не смотрел косо. Никто не шептался за спиной. Только лес, огонь и звёзды.

Это было самое одинокое и самое счастливое мгновение моей жизни на тот момент.

Ярмарка оказалась именно такой, как я представлял: шумной, грязной и полной людей. Но — и это было важно — полной разных людей. Не только крестьян, всю жизнь знавших друг друга. Здесь были купцы из далёких городов, бродячие монахи, солдаты, ремесленники. Люди, которые видели мир за пределами своей деревни. Люди, которые — возможно — не сочли бы меня безумцем за разговор о чём-то кроме урожая.

Я провёл на ярмарке три дня. Слушал. Наблюдал. Задавал вопросы.

Картина вырисовывалась такая: мир был раздроблен. Империя Карла Великого — о которой мне рассказывали в прошлой жизни на уроках истории — распалась. На её месте возникли десятки мелких княжеств, графств и епископств, непрерывно воюющих друг с другом. Центральной власти не было. Закон был — на расстоянии меча.

Но при этом существовали города. Не такие, как в XXI веке — но города. С каменными стенами, с рынками, с монастырями. Монастыри были центрами грамотности — там переписывали книги, хранили знания, и, что важно, туда можно было наняться. Писцом. Слугой. Даже просто работником на кухне — но при монастыре, среди книг.

Это был мой план. Добраться до монастыря. Устроиться. А там — видно будет.

На обратном пути я почувствовал это впервые.

Нет. Не магию. Не Дисциплину. Не Видение.

Что-то другое. Слабое, едва уловимое — как звон в ушах после концерта. Как будто кто-то смотрел мне в спину. Я обернулся — никого. Дорога была пуста. Только лес и вечерние тени.

Но ощущение не проходило.

Сейчас я знаю, что́ это было. Кто-то из Малкавиан — возможно, сам Силас, возможно, Каэль — впервые заметил меня. Почувствовал «аномалию» через Сеть Безумия. Ещё до того, как я узнал о существовании вампиров, один из них уже знал о моём существовании.

Но тогда, на дороге, я просто ускорил шаг.

Было страшно.

Дома я сообщил о решении.

Ма плакала. Я ожидал этого и всё равно не был готов. Она плакала молча — без причитаний, без обвинений. Просто смотрела на меня и плакала. Это было хуже любых слов.

Отец молчал. Долго. Потом кивнул.

— Ты всегда был… — начал он, но не закончил. Я понял. «Ты всегда был не отсюда». Они оба знали. Не в смысле «знали про реинкарнацию» — но чувствовали. Родители всегда чувствуют.

Старший брат — тот самый, которому я в три года пытался объяснить концепцию нуля, — давно жил своим домом. Женился рано, завёл хозяйство, растил первого ребёнка. Он пришёл попрощаться — молчаливый, основательный, нормальный. Мы никогда не были близки по-настоящему, но он ударил меня по плечу — жест, который у крестьян заменял объятия, — и сказал: «Будешь в наших краях — заходи». Знал, что я не зайду. Я знал, что он знает. На том и расстались.

Младший брат попросил взять его с собой. Я отказался. Ему было четырнадцать — слишком молод для дороги. И он был нужен здесь. Семье нужен был кто-то нормальный. Кто-то, кто не чудак, не знахарь, не чужой. Он был нормальным. И я надеялся, что с ним всё будет хорошо.

— Я вернусь, — сказал я. — Когда-нибудь.

Это была ложь, и мы оба знали это. Но ложь — это иногда единственное, что можно подарить на прощание.

Я ушёл на рассвете.

Тот же рюкзак. Тот же хлеб. Та же серебряная монета — теперь на верёвке, на шее, под рубахой, ближе к сердцу. И берестяные записи.

Нигде осталась позади. Восемнадцать лет. Двенадцать из них — в ожидании чуда. Чуда не случилось.

Но случилось кое-что другое. Я сделал шаг. Первый шаг из тысячи, которые приведут меня — через леса, болота, города и века — к моменту, когда я сижу сейчас в кресле и пишу эти строки. С электричеством. С водопроводом. С Wi-Fi роутером в углу.

Тысяча лет — долгий путь. Но каждый путь начинается с первого шага.

Мой первый шаг был из деревни под названием Нигде. В неизвестность. Без магии, без меча, без системы и интерфейса. Только с хлебом, монетой и знаниями, которым ещё предстояло доказать свою полезность.

Я не знал тогда, что через несколько месяцев умру во второй раз. И рожусь в третий. И что настоящее путешествие — не из деревни в город, а из человека в монстра — только начинается.

Но это уже совсем другая глава.

Оглядываясь назад: если бы кто-то сказал мне в тот день, что я доживу до 2024 года, что я переживу войны, чуму, инквизицию и Конвенцию Шипов, что моими сородичами станут Безумцы, а врагами — Короли, — я бы, наверное, рассмеялся. Или заплакал. Или и то, и другое.

Но никто не сказал. Я просто шёл по дороге. На юг. В неизвестность. С серебряной монетой на груди.

И это было правильно.

Запах ударил в нос за полмили до стен.

Тёплая волна — смесь гниющих овощей, человеческих испражнений, дубильной коры, дыма и немытых тел. Плотная, почти твёрдая. Я остановился на дороге и несколько секунд просто дышал — или пытался дышать, — потому что нос человека XXI века, даже после восемнадцати лет тренировки на крестьянском быту, не был готов к аромату средневекового города.

В моей прошлой жизни был термин «культурный шок». Здесь был шок ольфакторный. И он говорил о городе больше, чем любые путевые заметки купцов.

Поселение называлось Торнбридж — хотя местные чаще говорили просто «монастырь», потому что единственной причиной существования этого места был монастырь Святого Колумбы, обосновавшийся здесь лет сто назад. Вокруг монастыря за эти сто лет наросло поселение — как ракушки на днище корабля. Дома ремесленников, рыночная площадь, таверна (действительно с вывеской — грубо намалёванный бочонок), кузница, пара десятков крестьянских дворов. И стены. Точнее, частокол из заострённых брёвен, который здесь гордо называли «стеной».

Я поправил лямку заплечного мешка и пошёл дальше. Серебряная монета на верёвочке холодила грудь.

Ворота охраняли двое. Один — старый, с лицом, изрезанным шрамами, — сидел на перевёрнутой бочке и строгал палочку. Второй — молодой, может, на пару лет старше меня, — стоял, опершись на копьё, и смотрел на дорогу с тем выражением смеси скуки и подозрительности, которое, видимо, было стандартным для стражников всех эпох.

— Кто? — спросил молодой, когда я подошёл. — Откуда? Зачем?

Три вопроса. Простых, понятных, отработанных поколениями привратников.

— Артур, — сказал я. — Из Нигде. Ищу работу в монастыре.

— Из нигде? — он нахмурился. — Это где?

Я вздохнул. Название моей родной деревни — в оригинале «Новег» или что-то вроде того — было настолько невзрачным, что я давно переводил его для себя именно так. Нигде. Но объяснять это стражнику не имело смысла.

— Деревня на северо-западе. Три дня пешком через лес.

— А-а, — он потерял интерес. — Монастырь открыт. Скажешь брату-привратнику — брату Мартину. Работу дадут, если руки не из задницы.

Я прошёл через ворота.

Город — назовём его так из вежливости — открылся мне не панорамой, а лабиринтом. Улицы не были спланированы; они были протоптаны. Люди ходили там, где удобно, а дома строились там, где осталось место. Результатом была геометрия, которую я бы назвал «пьяный органицизм» — кривые проулки, внезапные тупики, площади неправильной формы. Канализации не было. Вместо неё — канавы вдоль домов, по которым текло нечто, что я старался не идентифицировать.

Но люди жили. Торговали. Смеялись. Ругались. Женщина продавала яйца с лотка; мужчина тащил связку кур; ребёнок бежал с корзиной, полной то ли репы, то ли чего-то похожего на репу. Кузнец бил молотом по наковальне — звон разносился на пол-улицы. Из таверны пахло элем и жареным мясом.