Я прошёл его. Не знаю, насколько хорошо. Но достаточно, чтобы он принял решение.
Какое — я узнал позже. Уже под болотной луной, с его клыками у моего горла.
Но это случилось не сразу. Сначала были подарки.
* * *
Жизнь в монастыре вернулась в русло.
Смерти прекратились — так же внезапно, как начались. Никто больше не умирал с улыбкой. Никто не находил странных ранок за ухом. Монахи перестали шептаться о проклятиях и дьяволе. Даже брат Томас, который две недели не спал от страха, снова начал улыбаться за трапезой.
Лука вернулся к своей похлёбке. Настоятель — к своим реестрам. Я — к Псалтыри.
Но что-то изменилось. Не снаружи — внутри меня.
Я стал внимательнее. Острее. Каждый звук в ночи — я прислушивался. Каждая тень в углу — я всматривался. Каждый раз, проходя через монастырский двор, я бросал взгляд на то место у колодца, где стоял Силас.
Глупо? Возможно. Но я больше не мог просто «жить». Я ждал. Чего — не знал.
Продолжения.
Потому что теперь я был почти уверен: тот разговор не был последним.
Так и вышло.
Глава 9. Полынь и сны
Я нашёл её на рассвете.
Ветка полыни лежала на подоконнике — аккуратно, поперёк каменной плиты, будто положенная рукой. Серебристо-зелёные листья, горький запах, несколько мелких жёлтых цветков. Свежая. Срезанная не позже чем вчера.
Первая мысль — сквозняк. Вторая — птица. Третья — кто-то заходил в келью.
Я проверил дверь. Заперта. Засов — тяжёлый дубовый брус — лежал в пазах с моей стороны. Окно — узкое, забранное решёткой из кованого железа: расстояние между прутьями в две ладони, взрослый человек не пролезет. Даже ребёнок не пролезет.
Я взял ветку в руки. Покрутил. Поднёс к лицу.
Полынь. Artemisia absinthium. В народной медицине — от лихорадки, от глистов, от «дурного глаза». Бабки в Нигде вешали её над дверью — от злых духов.
Кто-то оставил мне защиту? Или предупреждение?
Современник во мне откашлялся и сказал: «Ветку занесло ветром. Она застряла между прутьями решётки, а потом упала на подоконник. Рациональное объяснение. Точка.»
Метагеймер ответил коротко: «Ветка лежит поперёк подоконника, перпендикулярно окну. Ветер дует из окна — он бы положил её вдоль. Её положили рукой. Снаружи.»
Я спрятал полынь в солому тюфяка. Не выбросил.
* * *
Прошла неделя. Я почти убедил себя, что всё это — случайность. Что Силас был просто странным попутчиком. Что смерти Августина и Павла — просто совпадение. Что полынь занесло ветром.
Почти.
Но по ночам — когда монастырь затихал и только свеча дрожала на сквозняке — я проверял засов дважды. И просыпался от каждого скрипа. И ворочался до рассвета, перебирая в голове вопросы, на которые у меня не было ответов.
«Если я в Мире Тьмы — где вампиры? Где маги? Где оборотни? Восемнадцать лет — и ничего. Маскарад не может быть настолько совершенным.»
«Если я не в Мире Тьмы — откуда эти смерти? Откуда это чувство взгляда? Откуда Силас, который смотрел на меня так, будто знал?»
Я гонял эти мысли по кругу, как белку в колесе. Ответов не было. Только новые вопросы.
Лука заметил моё состояние и, по своему обыкновению, ничего не спросил. Просто стал приносить мне лишнюю краюху хлеба — молча, без комментариев. Забота в X веке выглядела именно так: хлеб и тишина.
* * *
Второй подарок появился через десять дней.
Перо. Воронье — длинное, чёрное, с синим отливом. Лежало на том же подоконнике, в той же позиции — поперёк, аккуратно. Как будто тот, кто его оставил, знал, что я замечу разницу между «ветром» и «рукой».
Я поднёс перо к свече. Настоящее. Не выпавшее из птицы — слишком чистое, слишком ровное. Его отрезали. Или вырвали. И оставили здесь.
«Ворона, — подумал я. — Птица мёртвых. Или — птица Малкавиан?»
Я стряхнул эту мысль. Рано.
Третий подарок — камень. Гладкий, обкатанный, чёрный с белыми прожилками кварца. Тяжёлый в ладони. Холодный — холоднее, чем должен быть камень, пролежавший ночь на подоконнике.
Четвёртый — монета. Старая, стёртая, с незнакомым профилем. Не римская, не каролингская — что-то более древнее. Я тёр её пальцами и пытался вспомнить, где видел похожие. В музее? В игре? В гайде по кладам?
Пятый — ягода. Одна. Тёмно-красная, почти чёрная. Я не знал, как она называется. Я знал только, что она несъедобна. И что её оставили не для того, чтобы я съел. А чтобы я увидел.
Я вёл учёт. Каждый подарок — запись на отдельном листе пергамента: дата, предмет, моё состояние, попытка интерпретации. У меня получалась таблица — сухая, рациональная, почти бухгалтерская. Как будто систематизация могла превратить магию в науку.
Но чем длиннее становилась таблица, тем меньше в ней было смысла.
Подарки не складывались в систему. Ветка — защита. Перо — знак. Камень — тяжесть. Монета — загадка. Ягода — предупреждение. Между ними не было логической связи. Или была — но на уровне, который я не умел читать.
Метагеймер — впервые за восемнадцать лет — заговорил всерьёз:
«Если бы это была RPG, я бы сказал: кто-то скармливает мне квестовые предметы. Каждый из них — ключ к следующему этапу. Вопрос: кто сценарист? Вопрос: какой жанр? Хоррор? Детектив? Трагедия?»
И — самое страшное:
«Вопрос: почему я?»
* * *
Лука показал мне рисунок через три дня после ягоды.
Мы сидели в скриптории — поздний вечер, свечи, тишина. Он подошёл ко мне и положил на конторку клочок пергамента.
— Я нарисовал это, — сказал он. — Сегодня утром.
Я посмотрел на рисунок.
Птица. Грубо намалёванная — Лука не был художником, линии дрожали, пропорции нарушены. Но у неё было человеческое лицо. И — перо в клюве. Длинное, чёрное, с синим отливом.
Воронье перо.
— Откуда это? — спросил я. Голос прозвучал ровно — или мне показалось.
— Сон. — Лука пожал плечами. — Она мне приснилась. Эта птица. Сказала кое-что.
— Что сказала?
— Она сказала… — Лука нахмурился, вспоминая. — «Он пришёл издалека. Дальше, чем ты можешь представить. Он ждёт. Скоро он перестанет ждать.»
Я молчал. Долго. Лука забеспокоился.
— Это просто сон, — сказал он. — Я знаю. Глупость.
— Да, — сказал я. — Конечно. Просто сон.
Но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели.
Откуда Лука знал о пере? Я никому не показывал подарки. Ни одной душе. Они лежали в тайнике — в щели между камнями, за тюфяком. Даже брат-келарь, с его страстью к инвентаризации, не нашёл бы их.
Совпадение? Телепатия? Кто-то говорит с Лукой обо мне?
Или — безумие заразно?
Я отдал рисунок обратно. Лука ушёл спать, а я сидел в скриптории до тех пор, пока свеча не догорела до основания и не обожгла пальцы.
* * *
Первый настоящий сон пришёл через неделю.
Я стоял в болоте. Не просто в болоте — внутри него. Вода была чёрной, маслянистой, и она доходила мне до колен, хотя я не помнил, как вошёл. Туман стелился над поверхностью — густой, белый, почти твёрдый. Пахло тиной, гнилью и чем-то сладким — как от разлагающихся цветов.
Я не чувствовал холода. Не чувствовал сырости. Только странную, неестественную лёгкость — как будто тело было не моим, а одолженным.
Передо мной стояло дерево.
Огромное. Чёрное. Кора потрескалась, и в трещинах пульсировало что-то тёмно-красное — не свет, но почти. Корни уходили в воду и исчезали в глубине, и вода вокруг них была теплее, чем вокруг моих ног. Крона терялась в тумане, но я знал — не видел, а именно знал, — что она уходит в небо на сотни метров. Или на сотни лет. Или и на то, и на другое.
На ветвях висели нити. Тысячи нитей — тонких, серебристых, паутинных. Они сплетались в узоры, и узоры эти двигались, дышали, жили своей жизнью. Каждая нить — чья-то судьба? Чей-то разум? Чей-то голос в Сети?
