Мне было стыдно за то, что я не чувствовал благодарности. Я знал, чего ей это стоило. Знал, что мёд — это роскошь. Что лепёшка — это потраченная мука, которой и так было в обрез до весны. Она делала всё, что могла, чтобы этот день был для меня особенным.

А я сидел и думал: «И это всё? Вот моя жизнь? Есть кашу, пасти кур и ждать смерти?»

Я ненавидел себя за эти мысли. Но ничего не мог с ними поделать.

— Ты чего грустный? — спросил Младший.

— Не выспался.

— Врёшь.

— Вру.

Он хмыкнул и откусил от своей лепёшки. Брат был единственным человеком в этом мире, с которым я мог быть почти честным. Не полностью — полностью я не мог быть честным ни с кем. Но почти.

— Ты опять думаешь о своём, — сказал он с набитым ртом. — О том, чего здесь нет.

— Типа того.

— Уйдёшь?

Я посмотрел на него. Он был на четыре года младше. Крепкий, смышлёный, незлой. Он бы выжил. С ним всё было бы в порядке. Может, даже лучше без меня — без странного старшего брата, который привлекал внимание и вызывал шепотки за спиной.

— Может быть, — сказал я.

— Я так и думал.

И всё. Никаких слёз, никаких уговоров остаться. Просто констатация факта. Он принял это раньше, чем я сам.

Ночью я не спал.

Лежал на своём тюфяке и смотрел в темноту. Дым от очага поднимался к дыре в крыше, и, когда ветер дул в нужную сторону, через эту дыру были видны звёзды.

Звёзды — единственное, что не изменилось. Те же созвездия, что и в XXI веке. Та же Луна. Тот же Млечный Путь, пересекающий небо. Я смотрел на них и думал: «Где-то там, через тысячу лет, люди запустят телескопы, построят МКС, отправят зонды к Юпитеру. А я здесь. В яме. На соломенном тюфяке. И звёзды — единственная связь с моим временем.»

Это было красиво и трагично. Но красивость не помогала. Трагичность — тем более.

Я начал думать практически. Впервые за двенадцать лет — без оглядки на «Событие» и «предназначение».

Факты были таковы:

Мне восемнадцать. Никаких сил у меня нет. Магии в этом мире нет. (Так я тогда думал.)Если я останусь здесь, я умру на этом поле. Может, в сорок, если повезёт. Может, раньше — от болезни, несчастного случая или просто от истощения. Мои знания — гигиена, травы, базовая математика и естественные науки — здесь приносят минимум пользы и максимум подозрений. В городах, возможно, есть возможность устроиться лучше. Аптекарь? Писец? Слуга при монастыре — там хотя бы книги, даже если это только Библия.

Города. Я слышал о городах от купцов. Они существовали — где-то далеко, за лесами и болотами. Там были замки, епископские кафедры, рынки, на которые съезжались люди со всего региона. Там была — возможно — цивилизация. На уровне X века, но всё же.

Я не знал, как туда добраться. Я не знал, примут ли меня. Я не знал, сколько времени займёт путь и сколько опасностей он таит. Но альтернатива — остаться здесь — была невыносима.

Впервые за много лет я почувствовал нечто похожее на решимость. Маленькую, хрупкую, но настоящую. Как росток, пробивающийся через грязь.

Ты не избранный, сказал я себе. Но ты и не раб. Ты — человек, который знает будущее. И этого должно хватить.

На следующий день я начал готовиться.

План был прост: накопить немного еды, узнать дорогу у купцов (ближайшая ярмарка ожидалась через месяц — идеальный шанс), собрать свои берестяные записи (пригодятся) и уйти.

Я никому не сказал. Кроме Брата, который и так знал.

Ма я решил предупредить за несколько дней до ухода. Не спрашивать разрешения — она бы не отпустила — но хотя бы попрощаться. Я должен был ей хотя бы это.

Остальное — дело времени. И удачи.

Удачи, как выяснилось позже, у меня было предостаточно. Просто она выглядела иначе, чем я думал. Удача пришла не в виде попутной телеги и не в виде доброго купца. Она пришла в виде высокого, худого человека в сером плаще, который смотрел на меня с интересом, напоминавшим любопытство энтомолога, изучающего неизвестный вид.

Но пока до этой встречи оставалось ещё несколько месяцев. А пока — восемнадцатилетний Артур Крейн, всё ещё человек, только начинал планировать побег из Нигде.

Он не знал, что побег удастся. И что цена за него будет выше, чем он мог представить.

Наверное, именно тогда — где-то в районе своего восемнадцатилетия — я окончательно сошёл с ума. Или, если быть точным, сошёл с ума во второй раз.

В этом пресном, задыхающемся от грязи и невежества мире моя и без того пошатнутая перерождением психика нашла свой способ выживания. Это был защитный механизм. В эпоху, когда книги были роскошью, а объём новой информации за целый год едва ли дотягивал до одного насыщенного дня из моей прошлой жизни, мозг начал голодать. И чтобы не погибнуть от информационного истощения, я начал «играть».

Я превратил реальность в ролевую игру. Я накладывал на этот серый мир сетку механик, делал его понятным, структурированным и — что самое важное — менее ужасающим для человека, привыкшего к комфорту XXI века. Для геймера это был способ переварить разгромное разочарование от столкновения с реальностью. Я превращал хаос в «игровые события», а страх — в «проверки характеристик».

Само собой, попытка обмануть собственный разум не прошла без последствий. Позднее я понял, что грань между «игрой» и «безумием Малкавиан» гораздо тоньше, чем мне казалось тогда….

Месяц до ярмарки я провёл, собирая то, что в RPG называется «стартовый инвентарь».

Это было унизительно и отрезвляюще. В играх, в которые я играл в прошлой жизни, стартовый инвентарь выглядел так: кожаная броня, железный меч, три зелья здоровья, сто золотых. Мой стартовый инвентарь выглядел так: краюха хлеба, кусок вяленого мяса (спрятанный от Брата — я чувствовал вину, но голод сильнее вины), огниво, берестяные записки и одна серебряная монета — подарок Ма на восемнадцатилетие, который я не смог отказаться принять и который теперь жёг мне ладонь каждый раз, когда я к нему прикасался.

Никакого меча. Никакой брони. Никаких зелий.

Но было кое-что ещё. Знания.

Это звучит пафосно — «знания». Но когда ты идёшь через средневековый лес один, знания — это буквально всё, что отделяет тебя от смерти. Я знал, как ориентироваться по звёздам. Я знал, что воду из ручья нужно кипятить. Я знал, что открытая рана в этом мире — потенциальный смертный приговор, и поэтому нужно избегать драк любой ценой. Я знал, что дикие животные боятся огня и громких звуков. Я знал, что болота опасны не только водой, но и испарениями.

Знания не заменяли меч. Но без них меч был бы бесполезен.

Ярмарка проходила в «большой» деревне — в трёх днях пути на юг. Я никогда там не был, но купцы описывали её как «место, где есть таверна с вывеской» — что для местных было признаком цивилизации. Для меня вывеска таверны была признаком того, что цивилизация здесь, возможно, доросла до уровня каменного века. Но я был готов и на это.

Дорога до ярмарки стала моим первым самостоятельным путешествием.

Отец вызвался меня сопровождать. Я отказался — слишком больно было бы прощаться в конце пути. Сказал, что пойду с купцами. Это была полуправда: я действительно шёл по тракту, которым пользовались купцы, и держался в пределах видимости от нескольких телег. Но шёл я один.

Лес был… другим. Не таким, как в XXI веке — не парком с протоптанными дорожками. Он был живым. Густым. Тёмным. Ветви смыкались над головой, и даже днём здесь царил полумрак. Пахло прелыми листьями, грибами и чем-то звериным. Где-то в чаще трещали ветки — возможно, олень, возможно, кабан, возможно, волк. Я старался не думать о третьем варианте.

В первую ночь я развёл костёр и сидел, глядя в огонь. У меня было одеяло — старое, колючее, но тёплое. У меня был хлеб. У меня была серебряная монета, которую я сжимал в кулаке. И у меня было странное, непривычное чувство.