Кто ты?

Губы не двигались, но вопрос прозвучал. Мысль, брошенная в пустоту.

Ты знаешь, — ответил голос. Не звук — знание, вложенное прямо в сознание. Ты знаешь меня. Я — тот, кем ты станешь. Или тот, кто станет тобой.

Образ сменился. Резко, как переключение канала.

Кровь.

Она текла по бледной коже — медленно, вязко, как расплавленный рубин. Запах меди и соли. Запах жизни, запертой в жидкости. Запах силы. Вкуса ещё не было — только предвкушение. Зверь внутри меня (уже внутри? ещё внутри?) повернулся во сне.

Ты будешь пить, — сказал голос. — Ты будешь пить много. Ты будешь пить долго. Ты выпьешь больше, чем должен.

Два лица.

Они проступили из темноты одновременно — два профиля, обращённых друг к другу. Медленно, неотвратимо, как тектонические плиты, они сближались. Губы — бледные, холодные — почти соприкасались. Почти целовались.

Нет. Не целовались.

Клыки.

Они вошли в плоть одновременно — его в её, её в его. Шея к шее. Кровь к крови. Смерть к смерти. Это не был поцелуй. Это был… ритуал? Дуэль? Смертельный вальс двух хищников, каждый из которых пытался выпить другого быстрее.

Образ сменился.

Снова два лица. Теперь они сливались — буквально. Кожа растворялась в коже, кости ломались и срастались заново, глаза — его и её — встречались в одной глазнице. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было…

Диаблери, — прошептал голос. — Амарант. Пить не только кровь — душу. Пить до дна. Пить, пока чужое «я» не растворится в твоём.

Я хотел отвернуться — и не мог. У меня не было тела, чтобы отвернуться. Я был только сознанием. Точкой. Пикселем. Наблюдателем, прикованным к образу.

Кто из них я? — спросил я.

Оба. Никто. Решать тебе.

Образ сменился. Снова. Быстрее. Чаще. Кадры мелькали, как слайды на проекторе. Только теперь это были не символы. Это были смерти. Мои смерти.

Рассвет. Я стоял на холме — и кожа начала дымиться. Не метафора. Настоящий дым, поднимающийся от рук белёсыми струйками. Запах горелой плоти пришёл раньше боли — сладковатый, тошнотворный. А потом пришла боль. Солнце плавило меня, как свечу, — я чувствовал, как мясо сползает с костей, как глаза закипают в глазницах. Последняя мысль — даже не мысль, вспышка: «Значит, вот как это бывает». Пепел.

Удар в грудь. Тупой. Деревянный. Кол. Я видел его — грубо отёсанный, с занозами, — и чувствовал, как он проходит между рёбер, пробивает сердце. Мёртвое, не бьющееся, но всё ещё уязвимое. Паралич растекался от груди к конечностям ледяной волной. Я не мог пошевелить пальцем. Не мог закрыть глаза. Только смотреть в потолок — каменный, серый, в трещинах, — и ждать. Чего? Солнца? Палача? Или просто конца, который не наступал?

Когти. Огромные, чёрные, влажные от моей же крови. Они вспороли меня от ключицы до пояса — четыре параллельные борозды. Я видел собственные внутренности, вываливающиеся наружу, — серые, вампирские, мёртвые. Запах мускуса, мокрой шерсти, дикой магии. Рык — низкий, утробный. Чья-то морда надо мной — волчья? — и золотые глаза, в которых не было ни злобы, ни жалости. Только голод. Или долг. Или и то, и другое.

Камень. Со всех сторон. Я был заперт — не в гробу, в склепе. Пространства хватало, чтобы стоять, но недостаточно, чтобы лечь. Времени не было — или его было слишком много. Голод пришёл не сразу. Сначала — жажда. Потом — слабость. Потом — безумие. Я лизал влажные стены — не потому что там была кровь, а потому что язык должен был что-то делать. Годы? Десятилетия? Я не знал. Знал только, что в конце — тишина. Не та, что была в начале Видения. Хуже. Тишина, в которой исчезает даже память о себе.

Их были десятки. Может быть — сотни. Смерти накатывали одна за другой, без пауз, без перерыва. Я не успевал осознать одну — как уже проживал следующую. Но четыре врезались в память яснее прочих. Четыре конца. Четыре варианта того, как я могу перестать существовать.

А потом — сквозь мелькание смертей — снова проступили два лица. Те самые. Чётче, чем все остальные видения вместе взятые. Светлые глаза. Кровь на губах. И кадры продолжали мелькать, но теперь это было другое:

Кровь на языке — медь и адреналин.

Чужие воспоминания — война, чума, любовь.

Крик — чей?

Тишина.

Лицо в зеркале — его? моё? наше?

Глаза. Белые. Светящиеся. Древние.

Голоса. Тысячи голосов, сплетённых в один: «Добро пожаловать домой, брат.»

Вечность, — прошептал кто-то. — Ты будешь жить вечно. Или пока один из вас не умрёт по-настоящему.

Образы исчезли.

Я снова висел в пустоте, но теперь — не один. Передо мной стояли двое. Те самые. Он и она. Или он и он? Пол не имел значения. Важны были глаза — четыре белых огня в темноте. И они смотрели на меня. Ждали.

Кто вы? — спросил я.

Ты уже знаешь.

Это неизбежно?

Да.

Кто выпьет кого?

Это зависит от тебя. От твоей воли. От твоей жажды. От того, кем ты станешь.

Пауза. Долгая. Бесконечная.

Навечно? — спросил я.

Навечно, — ответили они хором. И их голоса — мужской и женский, древний и молодой, спокойный и безумный — слились в одно слово, выжженное в основании моего сознания:

Амарант.

Свет погас.

Я падал. Долго. Стремительно. Сквозь слои реальности, сквозь эпохи, сквозь собственные будущие воспоминания. Мелькали картинки — но теперь это были не образы из прошлого. Это были образы из будущего. Моего будущего. Их будущего. Их общего будущего:

Горящий город. Крики. Кровь на брусчатке. Лицо Силаса — искажённое гневом. Мать Морбид — улыбающаяся, торжествующая. Каэль — его «звук», разбивающийся на осколки. Гарм — волк, стоящий на задних лапах в лунном свете.

Чья-то рука на моём горле. Моя рука на чьём-то горле.

Кровь. Море крови.

И последний образ — самый яркий, самый страшный, самый неизбежный:

Два лица. Моё и… Его? Её? Неважно. Важно, что между нами — кровь. Она течёт по нашим подбородкам, капает на пол, смешивается в луже у наших ног. Мы смотрим друг на друга. И в этом взгляде — конец. Конец всего. Конец игры. Game Over — но не тот Game Over, после которого можно загрузить сохранение. Настоящий. Финальный.

Это неизбежно, — повторил голос.

Навечно, — повторил я.

Ты готов?

Клыки.

На моей шее.

Или мои на чужой?

Кровь.

Темнота.

Свет.

Запах.

Реальный запах. Не образ, не воспоминание, не проекция Видения. Настоящий. Физический. Запах крови — горячей, живой, пульсирующей в чьей-то вене.

Зверь открыл глаза.

И я — вместе с ним.

Мир взорвался.

Нет — не мир. Моё восприятие. Всё, что я знал о сенсорике, рухнуло в один момент, и на его месте возникло нечто новое. Пугающее. Ошеломляющее.

Запахи.

Первым пришёл запах. Не один — сотня одновременно. Я чувствовал плесень в углу комнаты — она была в трёх метрах от меня, за каменной стеной, в трещине, которую никто не замечал. Я чувствовал воск на столе — старый, прогорклый, с примесью пыли. Я чувствовал кровь. Боже, я чувствовал кровь — она была повсюду. В мышах под полом, в птицах за окном, в теле Силаса, стоящего рядом. И — новая нота, странная, металлическая — моя собственная кровь. Застывшая в жилах. Мёртвая, но всё ещё кровь.

Звуки.

Потом — звуки. Не «громче» — шире. Я слышал диапазон, которого раньше не существовало. Шаги мыши под полом — каждая лапка отдельно. Скрип половиц на втором этаже — не один скрип, а целая симфония трения дерева о дерево. Дыхание Силаса — медленное, редкое, почти отсутствующее. И — самое странное — тишина внутри меня. Моего сердцебиения больше не было.