Одна из нитей тянулась от дерева прямо ко мне. Она была привязана — не к руке, не к ноге или к шее. К чему-то внутри. К тому, что я ещё не научился называть.

— Ты — узел, — сказал голос.

Он не звучал в ушах. Он звучал в голове — или в груди, или где-то ещё глубже. Бесполый, спокойный, почти ласковый. Как голос врача, сообщающего диагноз.

— Самый странный узел в Полотне. Тебя не должно было быть. Но ты есть. И нить уже протянута.

— Какая нить? — мой собственный голос прозвучал глухо, будто через воду.

— Та, что свяжет тебя с Ним. С тем, кто уже видит тебя своими бесцветными глазами.

Силас.

— Что ему нужно?

— Он ищет ответ — как и ты. — Пауза. — Вы похожи больше, чем тебе кажется. Но он старше. И он уже знает, что ответы не приносят облегчения.

— Кто ты?

— Я — голос дерева. Голос Сети. Голос всех, кто слушает. — Ещё одна пауза. — Ты тоже будешь слушать. Скоро. Очень скоро. Один из нас.

Я проснулся.

Сердце колотилось. В руке — зажата ветка полыни, которую я достал из тайника. Я не помнил, как взял её. Простыня была мокрой от пота.

За окном брезжил рассвет.

И на подоконнике — я увидел это ещё до того, как подошёл, — лежал следующий подарок. Маленький узелок из серебристой нити. Как те, что висели на дереве.

Как та, что тянулась ко мне.

Я больше не мог игнорировать.

Восемнадцать лет я ждал магии — и не находил её. И вот теперь, когда я перестал ждать, она сама нашла меня. Не через Систему, не через интерфейс, не через заклинания. Через сны. Через подарки. Через странные смерти и странные взгляды. Через то, что я отказывался называть.

«Это не игра, — сказал я себе. — Во что бы я ни попал — это не RPG. Здесь нет сохранений. Нет респауна. Нет кнопки "выйти в меню". Если здесь водятся вампиры — я должен знать. Пока они не пришли за мной.»

Я сел за конторку. Взял перо. И написал письмо — самому себе.

«Ты не сумасшедший. Повторяю: ты не сумасшедший. За тобой наблюдают — это доказанный факт. Подарки, сны, взгляд в спину — это не совпадения. Это система, которую ты пока не понимаешь. Твоя задача: узнать, кто оставляет подарки. Узнать, зачем. Узнать, что будет дальше. И подготовиться. Потому что, если ты прав — если это Мир Тьмы, — то подготовка может спасти тебе жизнь. Или то, что от неё останется.»

Я подписался. Сложил пергамент. Спрятал в щель под подоконником — туда, где оставляли подарки. Пусть тот, кто читает мои сны, прочитает и это.

Пусть знает, что я — знаю.

Дни потекли вязко, как болотная вода.

Я продолжал работать. Переписывал Псалтырь. Помогал брату Кадмону. Считал припасы. Шутил с Лукой. Внешне — ничего не изменилось. Но внутри шла тихая, постоянная война.

Современник цеплялся за рациональность: «Есть объяснение. Всегда есть объяснение. Просто у тебя недостаточно данных. Продолжай наблюдать. Не делай поспешных выводов.»

Метагеймер — с каждым днём громче — настаивал: «Ты знаешь, что́ это. Ты видел эти паттерны сотни раз. Ранки на шее — следы кормления. Сны о дереве — прикосновение Сети. Подарки — проверка реакции. Кто-то готовит тебя. К чему — неизвестно. Но если это Обращение — тебе нужно решить, хочешь ли ты этого. До того как решение примут за тебя.»

А третий голос — тот, которого ещё не существовало, — молчал. Но его молчание было громче слов. Оно вибрировало где-то на границе восприятия, как струна перед тем, как лопнуть.

Оглядываясь назад: я был так близок к истине — и так далёк от неё одновременно. Я знал, что за мной наблюдают. Знал, что мир — не такой, каким кажется. Но я думал в категориях «шпион», «колдун», «тайное общество». Я не думал «вампир». Потому что вампиры — это фантастика. А фантастики не существует. Даже когда она стоит у тебя за спиной и оставляет тебе дары на подоконнике.

Мой мозг делал то, что умел лучше всего: строил рациональную модель реальности. И каждый новый факт он втискивал в эту модель, даже если для этого факт приходилось искажать до неузнаваемости.

Психологи называют это когнитивным диссонансом. Я называю это выживанием. Потому что, если бы мой мозг не защищал меня от истины, я бы сломался раньше. Гораздо раньше.

Последний подарок был самым страшным.

Записка. Маленький клочок пергамента, придавленный той самой чёрной монетой, чтобы не унесло ветром. Я развернул её.

Рисунок. Дерево с нитями — точь-в-точь как в моём сне. Та же крона, те же корни, та же серебристая нить, тянущаяся к одинокой фигурке внизу. И под рисунком — два слова, выведенные тем же аккуратным, не-писцовым почерком:

«Ты готов?»

Я стоял у окна и смотрел на записку. Солнце поднималось над монастырской стеной, и его лучи ложились на каменный пол жёлтыми квадратами. Где-то в трапезной уже гремел котлами Лука. Где-то в церкви брат Томас зажигал свечи к утренней службе.

Обычный день. Обычная жизнь.

Но в моей руке дрожал клочок пергамента, и два слова на нём меняли всё.

«Ты готов?»

Нет, подумал я. Я не готов. Я не знаю, к чему готовиться. Но я уже понял: ответ «нет» не принимается.

Я взял перо. Перевернул записку — на обороте. И написал три слова в ответ:

«Я слушаю. Говори.»

Положил записку на подоконник. Туда, где оставляли подарки. И стал ждать.

Ответа я не дождался.

Записка пролежала на подоконнике трое суток. Солнце выбелило пергамент, ночью роса тронула чернила, уголок загнулся от сквозняка. Никто её не взял. Никто не ответил.

Я проверял каждое утро — и каждое утро находил её там же. Мой вызов остался без ответа.

«Либо он не хочет говорить, — думал я. — Либо хочет, чтобы я пришёл сам.»

И тогда я принял решение.

Я ухожу. Сегодня. Если ответа нет в этих стенах — значит, ответ за этими стенами. Где-то в лесу, на болотах, в городе — там, куда ведёт нить. Я не знаю, что ждёт меня. Но я знаю, что больше не могу ждать.

Мне было девятнадцать. Почти. День рождения приближался — второй с тех пор, как я осознал, что События не будет. Год назад я стоял под звёздами в Нигде и говорил себе: «Ты не избранный. Но ты и не раб. Ты человек, который знает будущее. И этого должно хватить.»

Год спустя я понял: будущее, которое я знал, было картой. А ландшафт вокруг меня — другой.

Пора было сверять карту с местностью.

Прощание с Лукой было самым трудным.

Я нашёл его на кухне — как всегда, в облаке пара, с деревянной ложкой в руке. Он варил свою знаменитую похлёбку, и запах был, как всегда, ужасным и уютным одновременно.

— Я ухожу, — сказал я.

Лука замер. Ложка застыла над котлом. Пар оседал на его лице мелкими каплями.

— Когда?

— Сейчас.

— Почему?

Я вздохнул. Сел на скамью у стены — грубо стёсанную, в пятнах от пролитого эля.

— Помнишь птицу из твоего сна? Которая говорила обо мне?

Лука медленно кивнул.

— Она была права. Я пришёл издалека. Дальше, чем ты можешь представить. И я ищу… кое-что. Ответы. На вопросы, которые здесь никто не задаёт. — Я посмотрел на него. — Ты был моим единственным другом, Лука. За девятнадцать лет — единственным.

— Девятнадцать? — он нахмурился. — Ты говоришь как старик.

— Я старик. В некотором смысле. — Я слабо улыбнулся. — Не обращай внимания.

Лука отложил ложку. Сел рядом со мной. Скамья скрипнула под его весом.

— Я не понимаю тебя, — сказал он тихо. — Никогда не понимал. Но я чувствую: ты хороший. И то, что ты ищешь — это важно.

— Важно, — подтвердил я. — Важнее всего.

— И ты не можешь остаться?

— Не могу.

Он долго молчал. Потом встал, подошёл к полке, взял что-то завёрнутое в тряпицу.

— Вот, — он протянул мне свёрток. — В дорогу.

Я развернул. Хлеб. Свежий, ещё тёплый. И кусок сыра — монастырского, с дырками, который Лука берёг для особых случаев.