Но работа не шла. Перо дрожало в руке.

Обряд освящения начался на следующее утро — на рассвете, как требовал чин.

Вся братия собралась в церкви. Свечи горели десятками — жёлтые, восковые, с треском и запахом мёда. Ладан плыл под сводами, густой и сладкий, от него першило в горле. Отец-инспектор стоял перед алтарём в полном облачении — золотое шитьё, епитрахиль, кадило в одной руке и кропило в другой.

Настоятель и монахи выстроились полукругом. Я стоял в заднем ряду — там, где тени от колонн скрадывали лица, — и пытался слиться со стеной. Молитвы я знал плохо, крестился невпопад и вообще чувствовал себя актёром, забывшим роль.

Но не молитвы занимали меня.

Справа от алтаря, в нише между двумя колоннами, стоял Незнакомец. Он не пел. Не крестился. Не кланялся. Просто стоял — неподвижный, как каменное изваяние, — и смотрел. Мимо алтаря, мимо священника, мимо монахов. Прямо на меня.

Весь обряд. Два часа.

Я пытался не смотреть в ответ. Пытался сосредоточиться на словах: «Asperges me, Domine, hyssopo et mundabor…» Окропи меня, Господи, иссопом, и буду чист. Но его взгляд пробивал любую концентрацию.

Это было физическое ощущение. Давление на затылок. Холодок вдоль позвоночника. Как будто кто-то трогал меня — но не рукой, а чем-то другим. Чем-то, у чего не было названия в моём прежнем словаре.

Современник попытался рационализировать: «Паранойя. Социальная тревожность. Ты в толпе, ты чужак, ты боишься, что тебя разоблачат. Естественно, ты придумываешь наблюдателя. Это защитный механизм психики.»

Но Метагеймер — впервые за долгое время — сказал коротко:

«Нет. Он смотрит. Не выдумка. Факт.»

Я стиснул зубы. Два часа. Я выдержал два часа этого взгляда. Когда обряд закончился и монахи начали расходиться, я вышел из церкви первым — почти бегом.

Мне нужен был воздух.

Во дворе было пусто. Все ушли в трапезную — после долгой службы полагался праздничный обед, пост отменялся. Но я не мог есть. Аппетит пропал ещё утром.

Я стоял у колодца и смотрел в чёрную воду.

— Хороший у тебя почерк.

Я вздрогнул и обернулся.

Он стоял в трёх шагах от меня — Незнакомец. Как он подошёл? Я не слышал шагов. Во дворе было тихо, и гравий под ногами должен был хрустеть. Но он стоял уже здесь — просто стоял, будто всегда здесь был.

— Вы… что-то сказали? — мой голос прозвучал глухо.

— Почерк. У тебя хороший почерк. — Его голос был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. Без угрозы. Но почему-то от него холодело внутри. — Я видел твою работу в скриптории. Ты пишешь не как писец.

— А как?

— Как человек, который думает, когда пишет. Большинство писцов просто перерисовывают буквы. Копируют форму, не вникая в смысл. А ты… — Он сделал паузу, и его светлые глаза блеснули. — Ты вкладываешь понимание в каждую строчку.

Я молчал. Что тут ответишь? «Спасибо, я просто читаю то, что переписываю»? Слишком банально. «Я не такой, как они»? Слишком честно.

— Тебя не утомляет это место? — продолжил он. — Молитвы, тишина, запах воска, колокол каждые три часа. Ты — не монах. Что ты здесь делаешь?

— Работаю, — сказал я.

— Работаешь. — Он кивнул, как будто получил подтверждение давней гипотезе. — А что ты ищешь на самом деле?

Я открыл рот — и закрыл. Хотел сказать «ничего», но понял, что это не пройдёт. Этот человек — он чувствовал ложь. Я не знаю откуда, но я знал это так же точно, как знал, что вода в колодце холодная.

— Ответы, — сказал я.

— На какие вопросы?

— На все.

Он рассмеялся. Тихо, коротко — не насмешка, а скорее узнавание. «Я тоже так отвечал когда-то», — говорил его смех.

— Хороший ответ, — сказал он. — Ты мне нравишься, мальчик.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Силас. — Он чуть наклонил голову. — Просто Силас. А тебя — Артур, я знаю. Я видел твоё имя в реестрах.

— Вы с отцом-инспектором?

— Я — сам по себе, — он снова улыбнулся. — Пока.

Он развернулся и пошёл — через двор, в сторону гостевого корпуса. Я смотрел ему вслед и вдруг понял: его шаги по-прежнему не издают звука. Гравий молчит. И тени вдоль стен, кажется, тянутся за ним.

Я потёр глаза. Усталость.

Когда я открыл глаза, двор был пуст.

Ночью я не спал.

Разговор с Силасом я перебрал в голове раз двадцать — каждое слово, каждую паузу, каждый жест. И чем больше я анализировал, тем меньше понимал. Это не был обычный разговор. Это была… проверка? Собеседование? Допрос?

«Что ты ищешь на самом деле?» — почему он спросил именно это? Почему не «откуда ты», не «кто твои родители», не «почему говоришь с акцентом»? Он спросил о смысле. О цели. О том, что лежит за поверхностью.

Как будто он знал, что поверхность — фальшивая.

Современник во мне пытался успокоить: «Он просто чудак. Средневековье полно странников, философов, алхимиков. Может, он из учёных — таких, как Герберт из Орийака, будущий папа Сильвестр. Он мог заметить арабские цифры в учётных книгах, заинтересоваться. Приехал посмотреть на писца, который знает математику. Естественно.»

Метагеймер не соглашался:

«Если бы это была игра, я бы сказал: он знает. Не в смысле "догадывается" — в смысле "обладает информацией". Он смотрел на меня так, будто читал мои статы на экране персонажа. Intelligence 4, Occult 3, Science 3. Откуда?»

Я ворочался на жёстком тюфяке. За окном выла собака — или волк? Здесь, у леса, разница была невелика.

«Что, если он — не человек?» — мелькнула мысль, и я тут же отбросил её. Но она вернулась. И ещё раз. И ещё.

«Если он не человек — то кто? Маг? Колдун? Демон? Вампир?»

Нет. Стоп. Вампиров нет. Я проверял. Восемнадцать лет. Никаких вампиров.

Но эти две ранки за ухом Августина…

«Мошкара. Болотный гнус. Летом здесь всё кишит насекомыми. Ты видел сотни таких укусов за свою жизнь. Перестань.»

Я закрыл глаза. Заснул только под утро.

И мне приснился сон. Не запомнил — только ощущение: нити. Много нитей. И кто-то плетёт их в узор, в котором я — центральный элемент.

Утром я узнал, что Силас уезжает.

Священник закончил обряд освящения — теперь он был уверен, что монастырь чист, — и собирался обратно в город. Карета стояла у ворот, лошади фыркали, слуги грузили баулы.

Я вышел во двор — посмотреть. Попрощаться? Нет. Просто… убедиться, что он уезжает.

Силас стоял у кареты. Тот же серый плащ, та же неподвижность, тот же взгляд. Он заметил меня — и кивнул. Просто кивнул. Как старый знакомый, с которым предстоит ещё не один разговор.

Я не ответил. Просто стоял и смотрел, как карета выезжает за ворота и скрывается за поворотом.

И только когда пыль осела на дороге, я понял, что всё это время не дышал.

В скрипторий я вернулся через час.

Сел за конторку. Открыл Псалтырь. Взял перо.

На полях, там, где ещё оставались слабые следы моих зачёркнутых записей о смертях Августина и Павла, я написал одно слово:

«Silentium?»

Тишина?

Я не знал, почему написал именно это. Слово вырвалось из-под пера само, как будто его диктовали.

Может быть, потому что «Silas» и «silentium» — почти одно и то же. Может быть, потому что он принёс с собой тишину — ту особую, звенящую тишину, которая бывает перед грозой. Перед чем-то важным.

Я смотрел на это слово — одно, на поля старого пергамента, — и пытался понять, вопрос это или утверждение.

Оглядываясь назад: я не знал тогда, что Силас приехал в монастырь специально ради меня. Не «заодно», не «по пути» — целенаправленно. Он узнал обо мне за несколько месяцев до этого — через Сеть, через шёпот других Малкавиан, через ту самую «аномалию», которую я представлял собой в ткани реальности. И тот разговор во дворе был не случайной встречей — это было собеседование.