И в самом центре ауры — едва заметный, но отчётливый золотой оттенок. Любовь. Он любил Бога. По-настоящему. Всем сердцем. Всей душой. Всем своим существом, которое — я вдруг понял с абсолютной ясностью — никогда не знало сомнений.

Современник внутри меня замер: «Это… прекрасно. В каком-то смысле. Идеальный человек. Без трещин. Без противоречий. Как алмаз.»

Метагеймер холодно добавил: «Человек без противоречий — человек без тормозов. Если он решит, что ты — враг, он уничтожит тебя без колебаний. И будет считать, что совершил доброе дело. Это не добродетель. Это оружие.»

Я смотрел на эту ауру и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Драгос был врагом — человеком, который хотел меня уничтожить не из ненависти, а из любви. И оттого он был опаснее всех Алессандро вместе взятых. С Алессандро можно договориться — он прагматик. С Морбид можно договориться — она политик. С фанатиком нельзя договориться — у него нет цены, нет слабостей, нет рычагов. Только вера.

— Кто здесь?

Я вздрогнул — не физически, ментально. Драгос поднялся с колен и обернулся. Его глаза — серые, холодные, как зимнее небо, — смотрели прямо в темноту, где я стоял. Он не видел меня — Obfuscate держался, — но что-то почувствовал. Возможно, движение воздуха, потревоженного моим телом. Возможно, холод — вампиры холоднее людей, и в маленькой часовне это было заметно. А возможно — просто чутьё. У настоящих фанатиков оно часто обостряется до сверхъестественного уровня — как компенсация за отсутствие сомнений.

Я шагнул из темноты, отключая Obfuscate. Свеча дрогнула — но не погасла.

— Брат Артур, — представился я спокойно. Голос звучал ровно — спасибо Современнику. — Из монастыря Святого Колумбы.

Драгос не испугался. Его аура даже не дрогнула — только красные прожилки стали чуть ярче, и золотой оттенок в центре пульсировал чаще. Он не боялся меня. Он изучал меня.

— Я слышал о тебе, — сказал он.

Его голос был спокойным — ровным, как вода в глубоком колодце. Без угрозы. Без враждебности. Без тепла. Просто — констатация факта.

— Что именно?

— Что ты молод. Что ты пришёл из ниоткуда. Что никто не знает твоей семьи, твоего происхождения, твоего прошлого. Что ты знаешь слишком много для крестьянина — о болезнях, о травах, об устройстве мира. Что ты говоришь о Боге с учёностью школяра — и о дьяволе с осведомлённостью слуги. — Он сделал паузу. — Что люди в деревнях, где ты появляешься, сначала боятся тебя — а потом начинают доверять. Как будто ты… меняешь их.

— Это обвинение?

— Это наблюдение. — Он сделал шаг вперёд — и свеча за его спиной нарисовала на каменной стене длинную, колеблющуюся тень. — Я не обвиняю тебя, брат Артур. Я не знаю, кто ты. Может быть, ты святой. Может быть, безумец. Может быть, колдун. А может быть — и то, и другое, и третье одновременно. Такое бывает. — Он сложил руки на груди — жест, который был одновременно оборонительным и проповедническим. — Я предупреждаю тебя.

— О чём?

— О том, что за тобой наблюдают. Не только я. Люди в деревнях. Слуги в замке местного лорда. Паломники, которых ты не видел, но которые видели тебя. Ты — странный, брат Артур. А странных в этом мире не любят. Их либо изгоняют, либо сжигают. Либо… принимают как святых — но это случается редко. — Он помолчал. — Я не знаю, кто ты. Но я знаю: ты — не отсюда. Твои слова, твои мысли, твоё присутствие — всё это чужое. И это делает тебя опасным. Для паствы. Для церкви. Для тебя самого.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю тебе уйти. — Он развёл руками — жест, который в часовне выглядел почти библейским. Как Моисей, разводящий воды. — Покинуть этот регион. Уйти на юг — в Ломбардию. На север — в земли саксов. На восток — к славянам. Куда угодно, лишь бы подальше от этих мест. Если ты святой — Бог найдёт тебя везде. Если колдун — дьявол тоже. Но здесь, на этой земле, в этих стенах, я не позволю тебе вредить невинным душам.

— Я никому не вредил. — Мой голос оставался ровным, но внутри Современник напрягся. Это была правда — и в то же время ложь. Я не вредил людям — я пил их кровь и стирал им память. С точки зрения XXI века — нарушение прав личности. С точки зрения X века — обычная вампирская практика. С точки зрения Драгоса — служение дьяволу.

— Ты даже не замечаешь, как это делаешь, — ответил он. И впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на печаль. — Твои слова — странные. Они проникают в разум и остаются там. Как занозы. Твои мысли — чужие. Они будят вопросы, которых люди не должны задавать. Твоё присутствие вносит смуту — не потому что ты хочешь этого, а потому что ты сам есть смута. Этого достаточно. — Он покачал головой. — Я даю тебе месяц, брат Артур. Месяц — и ты покинешь эти земли добровольно. Или…

Он не закончил.

— Или — что? — спросил я.

Драгос развернулся к алтарю. Его движения были медленными, обдуманными — как у человека, который делает что-то важное и не хочет ошибиться. Он взял со стола бумаги — черновик обвинения и подшитое к нему сопроводительное письмо, скрепленное тяжелой сургучной печатью. Гербовой печатью знатной дамы-попечительницы, щедро пожертвовавшей серебро на расследование «дьявольских козней». Развернул. Я не видел текста — он был на латыни, — но я видел подписи внизу. Три. Крестьяне-свидетели.

— Процесс уже начат, — сказал Драгос ровно. — Формальное обвинение в ереси и колдовстве. Перед епископским судом. Я готовил его две недели. Свидетели опрошены. Показания записаны. Трое крестьян подтвердили, что после разговора с тобой им снились «странные сны». Одна женщина утверждает, что ты «читал её мысли». Кузнец — тот самый, которого ты лечил, — говорит, что после твоего прикосновения у него три дня кружилась голова и он «не помнил своего имени». — Он поднял глаза от свитка. — Я не знаю, колдун ты или нет. Но я знаю: такие свидетельства — достаточное основание для расследования. Ещё неделя — и документ уйдёт в епархию. А оттуда — упадёт на твои болота, как топор. Медленно. Неотвратимо. Законно.

Метагеймер внутри меня сухо анализировал — ледяным, бесстрастным тоном: «Бюрократическая атака. Средневековый аналог судебного иска. Опасность — не в самом обвинении (ты вампир, что тебе епископский суд?), а в огласке. Процесс привлечёт внимание: судьи, свидетели, писари, зеваки. Внимание — это нарушение Маскарада. Нарушение Маскарада — приговор. Либо от Вентру (устранение угрозы), либо от Морбид (устранение «шума»). Драгос этого не знает, но его действия смертельны — и для меня, и для него самого.»

Современник молчал. Что сказать человеку, который прав в своей логике и неправ в фактах? Как объяснить фанатику, что его благочестие — инструмент в руках вампира, который использует церковь как оружие?

— Вы верите в дьявола? — спросил я тихо.

— Конечно.

— А в то, что дьявол может прийти в образе священника? В образе праведника, который уничтожает невинных из любви к Богу?

Драгос долго смотрел на меня. Свеча позади него колыхалась, и тени на стене танцевали медленный, завораживающий танец. Его аура — ослепительно-белая, с красными прожилками — не изменилась. Он действительно обдумывал мой вопрос. Не отмахивался, не гневался — обдумывал.

— Я думал об этом, — сказал он наконец. — Много. В долгие ночи здесь, перед алтарём. Это самый страшный вопрос для любого священника: что, если я служу не Богу, а дьяволу, прикрываясь именем Бога? — Он грустно улыбнулся. — Я ответил себе так: если я ошибаюсь — Бог меня простит. Он милостив. Если же я прав — я спасу души. Ради этого стоит рискнуть.

— Даже ценой невинной жизни?

— Невинной жизни? — Он покачал головой. — С точки зрения церкви, нет «невинных», когда речь идёт о колдовстве. Либо ты с Богом, либо против Него. Третьего не дано.

Я смотрел на него — на этого странного, искреннего, опасного человека, — и понимал: аргументы бессильны. Логика бессильна. Угрозы бессильны. С ним нельзя договориться — потому что он уже договорился с Богом. Единственный способ его остановить — это перехватить управление процессом, который он запустил, и направить его в другую сторону. Как русло реки: ты не можешь остановить воду, но можешь построить дамбу.