Силас сказал: «Иди завтра ночью». Мы пошли — но не в катакомбы.

Спуститься к Древнему с моим Obfuscate первого уровня было возможно — перебежками, от тени к тени, я мог бы добраться до входа в катакомбы. Но дальше начиналась неизвестность. Мы не знали, чем защищены катакомбы. Не знали, что ждёт внутри. Знали только одно — и этого было достаточно: Каэль чувствовал давление Древнего даже снаружи. Его восприятие, настроенное на Сеть, не выдержало бы близости — он сам говорил об этом в ночь разведки: «Если подойти вплотную…» И не закончил фразу. А без Каэля я был слеп. Его уникальный слух — единственное, что могло предупредить об опасности в лабиринте. Без него — даже с Obfuscate — я шёл вслепую. Я не был готов — и знал это. Геройствовать сейчас значило не победить, а погибнуть. Моя задача была проще и одновременно важнее: не дать Маскараду рухнуть раньше, чем я стану достаточно силён, чтобы его защитить.

Поэтому мы стали санитарами.

Три ночи подряд мы с Каэлем патрулировали подходы к аббатству — все четыре дороги, все тропы, все овраги, по которым паломники шли на зов Древнего. Каэль слушал Сеть — его уникальное восприятие позволяло улавливать «мелодию зова» на расстоянии нескольких миль. Я использовал Dementation. Не мощный Voice of Madness (Глас Безумия), которого у меня ещё не было, — скромный первый уровень, Passions (Страсть). Достаточный, чтобы усилить в человеке страх перед старой дорогой. Или, наоборот, разжечь внезапное желание свернуть к деревенской таверне. Тонкая работа: не приказ, а… предложение. «Тебе не туда. Тебе туда.»

Это было похоже на игру в поводыря для слепых. Каждый вечер — новая цель. Старуха, собиравшаяся помолиться у заброшенной часовни, — лёгкий импульс, и она вспомнила, что забыла запереть курятник. Молодой послушник из соседнего монастыря, которому «приснился ангел» и который шёл к аббатству, не разбирая дороги, — Dementation внушил ему, что ангел подождёт, а вот настоятель за самовольную отлучку по головке не погладит. Двое крестьян, муж и жена, бредущие в темноте с блаженными улыбками, — пришлось применять Obfuscate и просто красть узелок с едой, который они несли «в дар святому». Без еды, без цели, растерянные — они повернули назад.

Каэль работал ювелирно. Его «звуковые ландшафты» позволяли ему слышать приближение паломников за час до того, как они доходили до опасной зоны. И каждый раз, когда он говорил «ещё один, с северной тропы», я выдвигался на перехват.

На третью ночь я подобрал вещи, оставленные пропавшими паломниками у входа в катакомбы. Старый посох. Рваный платок. Оловянный крестик на истёртой верёвке. Психометрия (The Spirit's Touch) — чтение прошлого через касание — была пока за пределами моего Auspex. Но остатки ауры на предметах говорили достаточно. Каждая вещь хранила отпечаток последних эмоций хозяина: блаженство — неестественное, наведённое, как наркотик. Не голос, не образ — ощущение тепла. Любви. Приятия. Древний не приказывал им — он любил их. Так, как любит огонь мотылька: без злобы, без умысла, просто потому что такова его природа. И они шли. С радостью. С облегчением. В последний путь.

Я отложил крестик. Руки не дрожали — вампиры не дрожат. Но где-то внутри, там, где Современник ещё подавал голос, что-то сжалось.

— Мне нужно больше, — сказал я. — Не только Obfuscate. Мне нужно понимание. Что там, внизу. Как оно работает. Как с ним взаимодействовать. На это могут уйти месяц или даже годы.

— Или, — тихо добавил Каэль, — мы можем начать с того, что на поверхности.

— Что ты имеешь в виду?

— Пока ты тренируешься — мы должны сделать так, чтобы паломников стало меньше. Не перехватывать каждого поодиночке. Перекрыть источник.

— И источник этот, — сказал я, — сидит в аббатстве.

Ночь стояла ясная — редкая удача для болотного края. Звёзды висели низко, крупные, как гроздья винограда, и в их свете лицо Каэля казалось почти прозрачным. Он сидел на своём обычном месте — на корне старой ивы, — и его аура звучала тревожной минорной нотой.

— Тот самый, — продолжил он, когда я подошёл ближе. — Виктор Драгос. Новый аббат аббатства Святого Стефана. Сегодня он будет в часовне. На окраине. Один. После заката. Как всегда.

Я кивнул. Встреча с Драгосом была неизбежной — мы знали это уже неделю. Каэль отслеживал его передвижения методично, как паук, чувствующий вибрацию паутины: через шёпот слуг, через отголоски Сети, через те самые «акустические тени», которые священник оставлял в каменных коридорах аббатства. Драгос был предсказуем — и эта предсказуемость была его единственной слабостью. Каждый вечер, ровно после вечерни, он уходил из аббатства. Пересекал двор — мимо колодца, мимо конюшни, мимо покосившегося сарая, где держали коз. Выходил через заднюю калитку на тропу, ведущую к старой часовне на холме. И там, в одиночестве, молился. Час. Ровно час. Ни минутой больше, ни минутой меньше.

— Он опасен? — спросил я.

Каэль помолчал. Его аура — музыкальная, переливчатая — сменила тональность с минорной на что-то более… сложное. Диссонанс.

— Он — фанатик, — сказал он наконец. — Не лицемер. Не политик. Не интриган. Фанатик. Искренний. До мозга костей. Такие — хуже всего. Они не лгут себе. Поэтому их нельзя переспорить — у них нет внутренних противоречий, за которые можно зацепиться. Ими нельзя манипулировать через страх или жадность — они не боятся смерти и не хотят богатства. Их можно только обойти. Или… — Он не закончил.

— Или уничтожить, — сказал я.

— Я этого не говорил.

— Я сказал.

Каэль посмотрел на меня долгим взглядом. В его тёмных глазах отражались звёзды — две крошечные точки света в бездонных колодцах зрачков.

— Будь осторожен, — прошептал он. — Фанатизм заразен. Даже для вампира.

Часовня стояла на отшибе — в полумиле от аббатства, на вершине невысокого холма, поросшего чертополохом и дикой травой. Когда-то это было место паломничества — сюда приходили больные в надежде на исцеление, — но за последние сто лет дорога заросла, а источник, бивший у подножия холма, пересох. Теперь часовня была забыта всеми — кроме одного человека.

Я приблизился к ней с востока, двигаясь против ветра. Запахи — сухая трава, камень, старый воск, ладан. Подойдя ближе, я увидел, что крыша протекала: мокрые пятна расползлись по стенам, и в одном месте штукатурка обвалилась, обнажив рёбра деревянного каркаса. Витражи — когда-то цветные, с библейскими сценами, — были выбиты. Только в алтарной части сохранилось одно окно: Богоматерь с Младенцем, чудом уцелевшая среди осколков. И перед ней — алтарная свеча. Единственный источник света.

Но внутри было чисто. Кто-то подметал каменный пол. Кто-то менял засохшие цветы перед статуей Богоматери на свежие — полевые, скромные, собранные в окрестных лугах. Кто-то чинил алтарную скатерть — грубыми, неумелыми стежками, но старательно. Драгос. Своими руками.

Я вошёл бесшумно — Obfuscate сработал как часы. Я замирал в глубоких тенях при каждом повороте его головы, сливаясь со мраком, и перебегал лишь когда он отворачивался. Тени скрадывали силуэт, приглушая шаги. Священник стоял на коленях перед алтарём, спиной ко мне. Его плечи были расправлены, голова чуть опущена, руки сложены в молитвенном жесте. Он не шевелился. Только губы едва заметно двигались — он шептал молитву, и в этом шёпоте было что-то гипнотическое. Не слова — ритм. Старый, как сама церковь.

Я активировал Auspex 2. И замер.

Его аура была… ослепительной.

Белый. Чистый, сияющий, почти непереносимый белый — цвет веры, цвет убеждённости, цвет человека, который ни разу в жизни не усомнился в своей правоте. Это был не холодный белый интеллекта — как у Элеоноры. Не болезненно-белый безумия — как у некоторых Малкавиан. Это был тёплый белый — цвет огня, который согревает, но может и сжечь. Веры. Настоящей. Абсолютной.

Поверх белого — красные прожилки. Не гнев. Не агрессия. Рвение. Священный гнев. Желание очистить мир от скверны — не потому что скверна оскорбляла его лично, а потому что она оскорбляла Бога. И в этом желании не было ни капли лицемерия. Он действительно горел этим.