Сайт восстановили, клиенты вернулись, причем некоторые начинали разговор словами: «Мне бы так же эффектно, только без стрельбы». Приходилось объяснять, что свадебный автобус, вооруженное сопровождение и генерал на капоте не входят в базовый тариф.

Деньги на кошельке заморозили. Алина дала доступ, передала документы и сотрудничала со следствием через независимого адвоката. Это не отменяло кражу и ложь, но позволяло расследовать схему отца и Марка по переводам, доверенностям и записи из терминала. Лев и Марк больше не могли договариваться с журналистами вместо следователей: их процессуальное положение и ограничения определял суд, а все разговоры проходили при защитниках.

Кира выпустила материал только после того, как полиция подтвердила подлинность записи и документов. В статье не было романтической легенды о невинной наследнице: она назвала и давление семьи, и кражу, и цену свободы, которую Алина попыталась переложить на других.

Неделю назад от нее пришло письмо.

«Я не прошу простить меня. Счет агентства оплачен. Туфлю после экспертизы вернули, но каблук официально признан опасным предметом. Наверное, заслуженно».

Письмо лежало в нижнем ящике. Я не ответила, но и не выбросила.

Проверка Глеба завершилась без дисциплинарного наказания: он сразу сообщил о родстве, передал операцию Белову и документировал решения. Мою «Шкоду» забрали со служебной дороги и отправили в ремонт; страховая долго выясняла, почему в одном акте встретились пули, свадебный торт и генерал на капоте. Владелец микроавтобуса получил ремонт, компенсацию за торт и объяснение, где выражение «крайняя необходимость» встречалось чаще фамилии Воронцов.

Сам Глеб тоже изменил порядок отчетности. Если задерживался, заранее писал: «Жив, занят, вернусь после девяти». Первое сообщение я перечитала трижды, затем позвонила и спросила, не украли ли его телефон люди, умеющие строить нормальные предложения.

Мы ужинали, спорили и иногда ночевали вместе. Дважды отменяли встречи, потому что у каждого была работа, не обязанная исчезать ради любви. Однажды Глеб приехал без предупреждения, увидел мое лицо и остановился в дверях.

— Не вовремя?

— Очень.

Он не обиделся и не оставил наблюдение под окнами. Поцеловал меня в висок, спросив разрешения, и уехал.

Именно этот поступок убедил сильнее признаний.

В пятницу утром диспетчер положила на стол новую анкету. Деловое выражение давалось ей плохо: глаза блестели, уголки рта поднимались.

— К вам клиент. Записался заранее, паспорт показал и даже не пытался пройти без очереди.

— Подозрительный тип.

— Еще принес кофе. Я проверила стакан на запах и угрозы.

— Результат?

— Корица. Опасность максимальная.

Она вышла, оставив дверь открытой.

Глеб стоял в приемной в темном пальто и без формы. В одной руке держал два стакана, в другой — заполненную анкету. У порога остановился.

— Можно?

— У вас запись на десять. Сейчас десять ноль две, поэтому клиент уже демонстрирует проблемы с дисциплиной.

На его лице появилось виноватое выражение, хотя в глазах пряталась улыбка.

— На входе проверяли, не пронес ли я незаконные методы воздействия.

— Надеюсь, конфисковали.

— Приказной тон оставил в машине.

— Тогда проходите.

Он положил анкету передо мной. В графе «семейное положение» стояло «разведен», а в строке «причина обращения» Глеб написал:

«Хочу вернуть бывшую жену. Давлением, приказами и незаконным удержанием пользоваться запрещено».

Я подняла глаза. Он сидел неподвижно, но напряженная складка возле рта выдавала, насколько внимательно следит за реакцией.

— Незаконное удержание запрещено всем.

— Решил уточнить для себя.

— Правильно. У вас сложная история.

— У меня сложная бывшая жена.

— Клиент уже перекладывает ответственность.

Глеб опустил взгляд и поправился:

— У меня сложный характер и бывшая жена, которая больше не обязана с ним мириться.

— Значительно лучше.

Красной ручкой я добавила:

«Клиент обязан разговаривать о чувствах, отвечать на прямые вопросы и уважать отказ, даже если считает его ошибочным».

Глеб прочитал строку, проведя пальцем по краю бумаги.

— Обязательное условие?

— Да.

— Программу полегче выбрать можно?

— Нет.

— Эротическая часть предусмотрена?

— После испытательного срока.

— Сколько он длится?

— Зависит от поведения клиента.

— Предыдущие шесть недель засчитываются?

— Частично. За добровольный уход от закрытой двери начислен дополнительный балл.

— А за кофе?

— Попытка подкупа специалиста.

— Я запомнил, какой ты любишь.

— Это отягчающее обстоятельство. Свидетельствует о подготовке.

Он рассмеялся, и напряжение возле глаз исчезло. Я пододвинула договор.

— Агентство не гарантирует возвращение бывшего партнера и не поддерживает внезапные появления под окнами, проверки телефона, навязанный эскорт и фразы «я лучше знаю».

Глеб прочитал каждую страницу. Раньше подписал бы не глядя, если бы цель казалась важнее условий. Теперь дважды вернулся к пункту о праве любой стороны остановить программу.

— Ты сможешь прекратить все без объяснений?

В голосе не было претензии, но пальцы на листе замерли.

— Смогу. Как и ты. Но если причина касается нас, обещаю назвать ее прямо, а не исчезнуть.

Тревога возле его рта ослабла.

— Тогда согласен.

Он подписал договор, протянул руку через стол и спросил:

— Программа начинается сегодня?

— Она началась шесть недель назад. Теперь у нас есть документы.

— Консультанта можно поцеловать?

— Нарушение профессиональной этики.

На лице появилось нарочитое разочарование.

— Понятно.

— Но у консультанта обед через пять минут.

Улыбка вспыхнула сразу. Глеб обошел стол и остановился рядом, не касаясь, пока я сама не встала.

— Сейчас можно?

— Сейчас нужно.

Поцелуй получился медленным и теплым. Когда его руки легли мне на талию, я знала, что могу отстраниться в любую секунду, и именно поэтому придвинулась ближе.

Испытательный срок продолжался еще четыре месяца. Глеб научился сообщать не только координаты и время возвращения, но и то, что скучает. Я научилась просить о помощи до того, как проблема начинала стрелять. Мы по-прежнему спорили, иногда громко и с ругательствами, но ни один спор больше не заканчивался готовым решением, выданным мне как единственно безопасное.

В «Второе дыхание» мы приехали добровольно, на одной машине, с нормальной бронью и без беглой невесты в багажном отделении. Глеб остановился у знакомой таблички: «Оставьте внешний мир за воротами».

— В прошлый раз внешний мир остался у шлагбаума и вернулся на внедорожнике.

Его взгляд задержался на моей руке.

— Если тебе неприятно возвращаться, уедем.

— Ты уже оплатил номер?

— Да.

— С прозрачной ванной?

На его скулах проступил румянец, который генерал-майор так и не научился контролировать.

— В описании сказано: «Для пары, восстановившей доверие».

— А кровать?

— Тоже восстановлена.

Я рассмеялась и накрыла его ладонь своей.

— Остаемся.

В холле новая администратор нашла бронь и улыбнулась.

— Добро пожаловать, господин и госпожа Воронцовы.

Я открыла рот раньше, чем подумала:

— Вообще-то мы в разводе.

Улыбка женщины застыла. Глеб поставил на стойку темно-синюю коробочку.

— Временно. Я уже работаю над устранением этой проблемы.

Сердце ударило так сильно, что на секунду исчезли холл и прозрачная ванна. Глеб не открывал коробку, пока не встретился со мной взглядом. В его лице не было уверенности человека, заранее знающего ответ.

— Это не попытка вернуть все как было, — сказал он. Голос слегка охрип. — Я не хочу наш старый брак. В нем было счастье, но я слишком часто делал любовь оправданием контроля.

Администратор бесшумно отступила к шкафу.