— Не факт.

Через сотрудницу клуба Глеб уточнил, что мужчины показывали фотографию серого универсала и утверждали, будто разыскивают родственников после аварии. Значит, новый транспорт не отследили электроникой: кто-то наблюдал за грузовым выездом банного комплекса и вел нас на расстоянии. Глеб попросил проверить служебные пропуска и поставки за последний час, не называя Алину и не раскрывая легенду гостям.

— Они могли провести человека внутрь раньше, чем подъехала машина, — сказал он, когда сотрудница отошла. Его пальцы все еще держали мою руку, но взгляд уже отмечал двери и коридоры. — После занятия проверим Алину вместе.

Я услышала последнее слово и кивнула. Еще недавно он сообщил бы, что пойдет один, а меня оставит в номере под надежным замком.

Глеб не разжал пальцы и еще долго смотрел на пустую дорогу.

— Следующее упражнение поможет перестать решать все только головой, — объявила Марина. — Партнеры сделают друг другу массаж плеч, затем перейдут к танцу доверия.

— Конечно, — пробормотала я. — Именно для этого мы сюда приехали.

— Тебя никто не заставляет, — тихо сказал Глеб.

Он чуть отодвинулся, оставляя мне пространство, хотя другие пары уже устраивались на ковриках.

— Если откажемся, нас запомнят.

— Нас и так запомнят. Ты сообщила, что едва не переехала мужа.

— Бывшего.

— Для клуба это не принципиально.

Я села перед ним, но Глеб не прикоснулся сразу.

— Можно?

— Можно.

Ладони легли на плечи осторожно, словно он заново вспоминал не мое тело, а правила обращения с ним. Большие пальцы прошли вдоль мышц у шеи и сразу ослабили давление там, где стало больно.

— Так нормально?

— Да.

— Ты подняла плечи.

— За воротами люди, которые пытаются нас поймать.

— Не только поэтому.

Я обернулась.

— Не анализируй меня после одного занятия. Диплом еще не выдали.

— Я помню, как ты напрягалась перед словами, которые мне не понравятся.

— И что делал?

— Готовился спорить.

Он смотрел на собственные руки.

— А сейчас?

— Стараюсь сначала услышать.

Мы поменялись местами. Правое плечо Глеба оставалось чуть ниже левого. Я осторожно провела ладонями по рубашке.

— Больно?

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Немного.

Я уменьшила давление. Он повернул голову с таким удивлением, будто забота была редким нарушением закона.

— Я всегда замечала, — сказала я. — Просто раньше ты делал вид, что помощь не нужна.

— Мне казалось, если признаю, что больно или страшно, тебе станет тяжелее.

— А молчание неделями должно было облегчить жизнь?

Плечи под моими ладонями поднялись и опустились.

— Нет.

Марина раздала шелковые повязки.

— В танце доверия один закрывает глаза, второй ведет без слов. Не тяните партнера, только показывайте направление и ждите его шага.

— Она знакома с нашей семейной историей, — сказала я.

Глеб взял повязку.

— Разрешишь?

Он завязал ее осторожно, проверил, не давит ли узел, и протянул раскрытую ладонь. Я сама вложила в нее пальцы.

Глеб вел медленно, обозначая направление легким движением руки на моей талии. С закрытыми глазами его дыхание у виска и большой палец на боку ощущались сильнее, чем следовало при посторонних.

— Не обязана идти быстрее, — сказал он, когда я запнулась.

— Боюсь наступить тебе на ногу.

— Переживу.

— После капота, торта и полотенца ты слишком самоуверен.

Он тихо рассмеялся, и от этого теплого звука защемило внутри.

Потом повязку надел Глеб.

— Боишься? — спросила я.

Знакомый вызов мелькнул в лице, но он ответил честно:

— Да.

— Чего?

— Закрыть глаза и позволить тебе выбирать направление.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Я рядом.

— Знаю.

Он двигался непривычно медленно. На втором повороте потерял равновесие из-за ушибленного бока, но не открыл глаза и не перехватил инициативу.

— Видишь, я способна вести и не уронить тебя в фонтан.

— Пока способна.

— Даже с повязкой портишь момент.

— Защитная реакция.

— От чего?

Мы остановились у дальней стены, где музыка заглушала разговор.

— От мысли, что я доверял тебе меньше, чем требовал доверия к себе.

Мышцы возле его рта напряглись. Не видя моей реакции, он выглядел уязвимее.

— Я ушла не потому, что не принимала твою работу.

Он чуть повернул голову.

— Тогда думал иначе.

— Потому что так было удобнее. Ты решил, что я устала от опасности, формы и ночных звонков. Но я устала от того, что рядом с тобой перестала быть взрослым человеком.

Глеб снял повязку, и его лицо заметно побледнело.

— Каждый раз, когда возникала опасность, мое мнение становилось необязательным, — продолжила я. — Ты выбирал, где нам жить, кому мне звонить и какую встречу отменить. Называл это защитой, а я чувствовала себя вещью, которую переставляют подальше от края.

Он не перебивал.

— Я говорил, что отвечаю за твою безопасность.

— Именно. Не за меня, а за безопасность. Разница огромная.

Глеб опустил глаза, но не отпустил мою руку полностью.

— Я слышал это раньше. Понял только сейчас.

— Почему?

— Потому что сегодня мне страшно до чертиков, а я все равно спрашиваю, что ты будешь делать. И вижу: от этого ты не становишься менее защищенной. Ты просто остаешься собой.

У меня сжалось горло.

— Когда ты принесла документы на развод, я решил, что отпускаю тебя туда, где будет легче, — сказал он.

— Ты мог попросить остаться.

В его лице появилось почти беспомощное выражение.

— Не мог.

— Почему?

— Тогда пришлось бы признать, насколько ты мне нужна. Если бы после этого ты ушла, я не знал бы, как пережить.

— Поэтому сделал вид, что тебе все равно.

— Да.

Музыка закончилась, но мы не двинулись. Глеб посмотрел на мои губы.

— Можно тебя поцеловать?

Он не приблизился, пока я не ответила.

— Можно. Только не ради задания.

— Я и забыл, что мы на задании.

Первое прикосновение было мягким, почти вопросительным. Я сама положила ладонь ему на шею, и тогда его дыхание сорвалось. Рука легла на талию, не удерживая силой, пока поцелуй становился глубже.

Я отстранилась первой, и он сразу разжал пальцы.

— Все нормально?

— Да. Меня бесит, что ты научился спрашивать после развода.

В глазах промелькнула боль.

— Я поздно обучаюсь.

— Зато основательно.

Глеб тихо рассмеялся и коснулся лбом моего виска. Этот жест оказался интимнее поцелуя, потому что ничего не требовал.

— Вера, — позвали из-за двери.

Мы разошлись, и только тогда я увидела Алину в проходе. Парик съехал набок, лицо стало серым, в руке был смятый лист.

— Кто-то обыскал комнату декораторов. Ничего не пропало, коробку я забрала с собой. Но они оставили это.

На листе было написано:

«Верни деньги. В следующий раз заберем не вещи».

— Какие деньги? — спросил Глеб.

Алина замерла. Взгляд метнулся к записке, потом к коробке с туфлями.

По ее лицу я поняла: вопрос оказался неожиданным не потому, что она не знала ответа.

Она просто не ожидала, что мы зададим его так скоро.

— Какие деньги, Алина? — повторил Глеб.

Он держал записку за самый край. Голос звучал негромко, потому что за дверью еще разговаривали участники программы, но от этой сдержанности вопрос стал жестче.

Алина поправила съехавший парик. Дважды промахнулась мимо заколки, сорвала светлые пряди и скомкала их в кулаке.

— Не знаю. Отец всегда называл деньгами все, что принадлежало компании.

— Здесь написано «верни», а не «отдай».

Она посмотрела на коробку с туфлями и сразу отвела глаза.

— Я не отвечаю за лексику людей, которые обыскивают чужие комнаты.

— Зато можете объяснить, почему они уверены, что вы забрали деньги.