Но сейчас, в этот момент, ей было все равно. Ей нужно было хоть что-то, чтобы заглушить боль, чтобы прекратить этот нескончаемый поток мыслей.

Она наклонилась и вдохнула порошок. Жжение в носу, привкус металла во рту. Мир вокруг начал слегка расплываться, звуки стали приглушенными.

Синди закрыла глаза, чувствуя, как по венам разливается долгожданная эйфория.

Она открыла глаза. Комната вращалась. Чувство оцепенения начало распространяться по всему телу.

На какое-то мгновение она почувствовала облегчение.

Боль притупилась, затаившись где-то внутри, чтоб потом обрушиться на неё с новой силой.

Но «потом» уже не имело значения.

Синди просто хотела, чтобы сейчас не было ничего.

Ни боли.

Ни вины.

Ни этого разрывающего её душу на части одиночества…

Пальцы сами собой потянулись к остаткам порошка.

Ещё одна линия.

Ещё один вдох.

И пусть всё закончится.

Дальше все было как в тумане.

Эйфория накрывала волнами, как будто кто-то невидимый накачивал в грудь тёплый гелий. Тело становилось невесомым, кости будто растворялись в сладком сиропе, а смех вырывался сам — короткий, пузырящийся, чужой. Она болтала ногами в воздухе, и каждый взмах оставлял за собой медленно тающий радужный шлейф.

Потом пространство начало дышать.

Сначала едва заметно — стены пульсировали в такт её сердцу, потом всё быстрее. Воздух стал густым, как мёд, и каждый вдох тянул за собой длинные нити цвета. Комната растягивалась, углы уходили в бесконечность, а потолок опускался, мягко прижимая её к полу, как огромная тёплая ладонь.

Пол под ней стал зыбким, как вода в аквариуме. Она попыталась встать — и ступни провалились внутрь, будто в тёплый воск. Когда она посмотрела вниз, там были не ноги, а две тонкие ветки, покрытые мелкими прозрачными листочками, которые шевелились, хотя ветра не было.

Сладкий сироп, обволакивающий кости, начал густеть, становясь противным. Ветки вместо того, чтобы шевелить листьями, казалось, тянулись вниз, к вязкой, неприятной земле. И вдруг — треск. Словно кто-то невидимый сломал тонкую нить, которая удерживала её на грани безумия, но всё ещё дарила эйфорию.

И вдруг… всё изменилось.

Светлые моменты сменились ужасом.

Сначала пришли тени. Щупальца мрака в углах комнаты — шевелящиеся, живые. Они ползли по стенам, как пауки, и шептали. Шептали знакомыми голосами.

Голос Мейсона эхом отражался от потолка:

«Ты предала меня, сестра. Продала. Ты помогла ему сломать меня. Зачем? За что?»

Синди рывком открыла глаза, но тени не исчезли. Они сгустились в фигуру — Мейсона, стоящего в дверях. Его лицо было искажённым, глаза горели яростью.

«Это Твоя вина. Твоя вина. Твоя…»

Она зажмурилась, тряся головой, но когда открыла глаза снова, он был ближе. Рука потянулась к ней, пальцы — как когти.

Девушка попыталась отвернуться — и не смогла. Шея не слушалась. Всё тело стало тяжёлым, как будто налили внутрь свинец и одновременно лёгким, как будто кости исчезли. Ноги онемели так сильно, что она не чувствовала, где заканчивается пол и начинается её собственная кожа.

Визуальные вспышки стали ярче. Теперь рядом с Мейсоном возник Аарон — но не настоящий Аарон, а искажённый, с улыбкой, растянутой до ушей, как у монстра. Он обнимал Эмили — её силуэт мерцал как призрак.

«Ты думала, я люблю тебя? — смеялся он, голос эхом множился в комнате. — Ты инструмент. Брошенный инструмент. А она — моя новая. Смотри, как она улыбается. Смотри, как она меня целует».

Синди закричала — или ей показалось, что закричала? Звук вышел хриплым, приглушённым. Она отползла к стене, но стены шевелились, как живые, и из них вылезали руки — руки Аарона, Мейсона, Эмили.

«Ты ничто, — шептали они хором. — Ничто. Ничто. Ничто».

Галлюцинации смешались в хаос: лица менялись местами, голоса сливались в какофонию. Она видела, как Аарон убивает Мейсона — нож в спине, кровь на полу. Потом Мейсон убивает Аарона — пуля в голову, мозги на стене. А потом они оба поворачивались к ней и шептали:

«Теперь твоя очередь… Твоя очередь…».

Тело била дрожь, пот лил градом. Синди пыталась встать, но ноги не слушались — они казались чужими, резиновыми.

«Это не реально, — повторяла она про себя. — Не реально».

Но голоса не унимались. Они обвиняли, смеялись, угрожали.

Паранойя подкрадывалась незаметно, шепча ей на ухо о возможной слежке, о надвигающейся опасности. Синди вздрагивала от каждого шороха, ей казалось, что за каждым углом таится угроза.

Девушка металась как в бреду. Мир вокруг нее расплывался, теряя четкость и определенность. Она уже не могла отличить реальность от вымысла, прошлое от настоящего. Ей казалось, что она застряла в петле времени, обреченная вечно переживать эти мучительные моменты.

Видения стали сбиваться, как плохо настроенный телевизор. Лица Мейсона и Аарона мерцали, искажались, накладываясь друг на друга, а их голоса превращались в неразборчивое шипение, словно кто-то переключал радиостанции.

Физическая дрожь, начавшаяся в пальцах, распространялась по всему телу, истощая силы. Ощущение прежней тяжести вернулось — уже не как метафора, а как реальная, неподъёмная масса, давящая изнутри. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие вновь наполнял тот же густой, но уже неприятный воздух.

Страх оставался, но он сменил свою природу: от острого, леденящего душу ужаса к тупому, всепоглощающему отчаянию. Мир больше не расплывался — он застыл, но остался искаженным, как отражение в кривом зеркале. Петля времени начала разжиматься, но вместо облегчения оставила ощущение бездонной ямы.

Словно громкий хлопок, все закончилось. На мгновение наступила полная тишина, пугающая своей пустотой. Затем вернулась боль — резкая, пульсирующая в висках, тупая в глубине души. Голоса смолкли, тени растворились, но их эхо, их зловещее содержание, застыло в сознании. В голове стоял звон — не звуковой, а внутренний, подобный звону разбитого стекла. Во рту было так сухо, что казалось, язык прирос к нёбу.

Синди свернулась на полу, чувствуя, как тело, наконец, полностью подчинилось усталости. Рыдания сотрясали ее, но это был не плач облегчения, а истерика опустошения. Мир вокруг начал возвращаться в фокус, но он был тусклым, блеклым, лишенным красок, которые еще недавно казались такими яркими.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в шторе, был невыносимо ярок, он буквально резал глаза, усиливая пульсирующую боль.

Синди закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь, которая не проходила.

В памяти оставались лишь обрывки кошмара: искаженные лица, зловещие голоса, ощущение неминуемой гибели. Они были так ярки, так реальны, что грань между вымыслом и правдой стерлась окончательно.

Она чувствовала себя грязной, вывалянной в чем-то отвратительном, совершенно опустошенной и никчемной. Чувство вины и стыда поднялось изнутри, жгучее, едкое, как желчь, напоминая о том, как низко она пала, поддавшись этому безумию снова.

Синди не знала, сколько времени пролежала на холодном полу. Минуты? Часы? А может, целая вечность сжалась в невыносимое мгновение? Эта зыбкая неопределённость, подобно ржавому гвоздю, вбивалась в самые глубины её сознания, терзая сильнее любой физической боли.

С трудом, словно совершая героический подвиг, она приоткрыла веки. Тишина казалась оглушающей — после бури голосов, шёпота и криков, что ещё недавно раздирали её разум.

Ощущение реальности было хрупким, как тончайшее стекло, готовое разбиться от малейшего прикосновения. Каждый блик света, каждая тень могли в любой миг исказиться, обернуться чудовищными порождениями её лихорадочного ума и обрушиться новой волной ужаса.

Виски пульсировали тупой ноющей болью — отголосок страха, который ещё не отпустил её полностью. Она знала, что обязана встать, привести себя в порядок, но тело, словно чужое, отказывалось повиноваться, оставаясь никчёмной оболочкой.