— Аарон… — вырвалось у неё хрипло, почти умоляюще.

Синди инстинктивно выгнулась навстречу, бёдра сами раздвинулись шире, приглашая.

Но когда она была уже близка к развязке, Аарон замер, вглядываясь в её лицо.

— Скажи, что хочешь меня, — прорычал он низко, почти угрожающе, не двигаясь, мучая её ожиданием.

Его пальцы замерли всего на мгновение, но ей это причиняло почти нестерпимую боль.

Она знала, что это игра, что он наслаждается её слабостью, но больше не могла сопротивляться.

Она хотела его прикосновений, жаждала его тела и была готова унижаться, лишь бы утолить этот голод.

— Хочу… — выдохнула она, голос дрожал.

— Тогда умоляй меня, детка.

— Очень хочу… пожалуйста… — прошептала она, её голос дрожал от возбуждения и стыда.

Он снова вошёл в неё пальцами — теперь медленнее, мучительно медленно, позволяя ей чувствовать каждый миллиметр, каждое движение. Синди выгнулась дугой, натягивая наручники так сильно, что дерево изголовья скрипнуло.

Её грудь вздымалась и опадала, соски стояли твёрдыми от холодного воздуха и переполняющего желания. Она пыталась дотянуться до него взглядом, умоляя без слов.

— Аарон… пожалуйста… — голос сорвался на хриплый шёпот.

Он наклонился, его губы почти касались её уха.

— Пожалуйста — что? — Его большой палец продолжал кружить по клитору, но теперь слишком легко, слишком поверхностно, не давая ей приблизиться к пику.

Синди закусила губу до крови, пытаясь собраться с мыслями. Связанные руки делали её ещё более открытой, ещё более уязвимой — и это сводило с ума.

— Пожалуйста… глубже… быстрее… я не могу больше ждать… Умоляю тебя. Возьми меня.

Аарон усмехнулся, но в его глазах промелькнула искра удовлетворения. Он склонился к ней, прошептал на ухо:

— Ты была плохой девочкой сегодня, и это твоё наказание.

Он поднялся с кровати, окинув голодным взглядом её обнажённое тело.

— Ты должна почувствовать, чего можешь лишиться, если пойдёшь против меня.

С этими словами он вышел из спальни, оставив её прикованной к кровати — голую и неудовлетворённую.

Дверь спальни закрылась за Аароном с тихим щелчком.

Синди лежала, тяжело дыша, тело всё ещё дрожало от неоконченного оргазма, который он так жестоко прервал.

Ноги оставались свободными, но она не смела сдвинуть бёдра — любое движение грозило усилить мучительную пульсацию между ними до невыносимого.

Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом его кожи. Он въелся в простыню, в её волосы, в поры, в каждую складку ткани — везде. От этого запаха хотелось вдохнуть глубже, утонуть, раствориться — и одновременно задохнуться от отвращения к себе.

Сердце колотилось бешено. В голове пульсировала одна мысль: «Как я докатилась до этого?»

Девушка пыталась успокоиться, выровнять дыхание.

Не получалось.

Кожа горела там, где он касался её всего несколько минут назад. Между ног всё ещё было влажно, горячо, пусто — и именно эта пустота сводила с ума сильнее всего.

Но хуже всего была тишина.

Она давила на грудь как камень.

Синди закрыла глаза, надеясь взять себя в руки, но перед внутренним взором вспыхивали образы: его сильные, уверенные руки, губы, отпечаток которых всё ещё ощущался на коже. Знать, что он был так близко — и всё равно ушёл, — оказалось невыносимее, чем если бы он просто довёл дело до конца и исчез.

Его уход оставил её висеть над пропастью в состоянии полураспада.

Грубая текстура простыни царапала разгорячённую кожу. Нервные импульсы пробегали по телу, заставляя мышцы сжиматься против воли. Она попыталась хоть немного облегчить этот внутренний пожар — тщетно.

Каждое движение только разжигало новые волны желания, смешанного с горечью обиды.

Минуты тянулись невыносимо медленно.

Она дёрнула руками — наручники не поддались, только сильнее врезались в запястья. Синди закусила губу, подавляя стон разочарования.

Губы всё ещё были припухшими от его поцелуев и солёными от слёз. Быть так близко к краю и остаться одной — это было хуже любой муки.

Прошло десять минут. Может, двадцать.

Время потеряло смысл.

Когда тело немного утихло, мысли неизбежно потекли назад — к тому, с чего всё началось. К Мейсону.

Синди была зла на брата. Очень зла.

За белые стены, решётки на окнах, таблетки, которые делали мир серым и безвкусным.

Он видел в ней не сестру, а проблему — болезнь, которую нужно изолировать, спрятать от чужих глаз. Решил за неё, что она «неправильная», «сломанная», и просто избавился, оставив одну с ломкой и пустотой.

— Ты думал, что спасаешь меня? — шептала она в темноту, слёзы жгли глаза. — Почему, Мейсон? Почему ты это сделал? Ты просто выкинул меня. А теперь смотри, во что я превратилась.

Слёзы полились сильнее. Она всхлипывала тихо, чтобы не услышали за дверью. Грудь содрогалась от рыданий.

Она помнила тот день так ясно, будто это было вчера. Мейсон стоял в дверях её дома, даже не позволив ей собрать вещи. Его лицо было каменным, глаза — холодными, как у судьи, выносящего приговор.

«Это для твоего же блага, Синди, — сказал он тогда, не глядя ей в глаза. — Ты не справляешься и пугаешь всех вокруг. Я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя».

Но это он разрушил её. Отправил в то место, где дни сливались в один бесконечный серый туман. Утро начиналось с таблеток — белых, круглых, без вкуса, которые глушили всё: радость, боль, даже цвета. Врачи говорили: «Это стабилизирует вас».

Стабилизирует? Это убивало её изнутри, делало пустой оболочкой.

— Ты просто выкинул меня, чтобы не пачкать свою идеальную жизнь. А теперь смотри, во что я превратилась — в кого-то, кто молится о боли, лишь бы не чувствовать себя одинокой и никому не нужной.

Пустота эхом отзывалась в ней. Мейсон убрал её из своей жизни, как ненужный хлам, и она нашла замену — Аарона, который заполнял пустоту болью и контролем.

Но даже в этом аду она жалела брата. Жалела, что её «зависимость» может разрушить его мир.

— Я злюсь на тебя. Очень злюсь. Но я не хочу, чтобы ты потерял её из-за меня. Из-за того, что я… сломалась.

Раньше она могла выпить — и забыться. Теперь забвения нет. Только жажда. Не только алкоголя — его. Его рук. Его голоса. Его боли.

Как я стала такой? Как я позволила ему заменить собой всё, что у меня было?