Двуликий работал аккуратно.

Раздвинул края раны белыми пальцами. Камень тут же впитал кровь. Нашёл тёмную нить внутри. Сам новоматериализованный малый филамент был очень тонким, но казался толще за счёт дрожащей вокруг ауры и плоти рядом, что не решалась соприкасаться с ним напрямую.

Затем поддел нить кончиком ножа.

— Нет, — выдохнул я, косясь взглядом туда, где совершалось страшное.

Ренегат потянул — филамент вышел из тела совсем чуть-чуть, буквально на ноготь, но внутри всё равно что-то порвалось. Главная жила дёрнулась. Ядро Атрибута сбилось с вращения. Левая рука исчезла из ощущений, хотя лежала рядом с судорожно сжимавшимися пальцами.

Отступник вытянул больше — тёмная нить отчаянно сопротивлялась. Искажение меняло ей длину, делало толще, затем — тоньше, даже пыталось извернуться и вернуться под кожу. Но чужие белые пальцы держали несмотря на то, что Камень там покрывался буграми.

— Отпусти, — просипел я.

— Почти, — не глядя на меня, отвечал дегенерат.

— Убью!..

— Потом.

И — последний рывок!

Филамент оборвался…

Мир разом ослеп и оглох безо всякой аномальной мглы. Я перестал ощущать половину груди. Сердце ударило в пустоту. Ядро Предела качнулось, а Главный филамент натянулся, с трудом удерживая всю систему от распада.

Если мой двадцать первый уровень и остался, то едва-едва.

Отступник тем временем поднял добычу к свету ярко пылающих рун. Короткая тёмная нить извивалась между пальцами. Я бы хотел сказать, что как живое существо, как тот же Червь Сомнения, но нет, не скажу. Филамент извивался именно как часть Искажения, которое не могло решить, чем или кем ему стать после отделения от меня.

Впрочем, за него всё решил Отступник — он положил филамент в рот.

И проглотил.

Сделал вдох. Второй… Сначала не случилось ничего. Я даже успел выдохнуть облегчённо… Зря!

Камень взорвался. Не осколками, а ростом — белая рука раздулась, из локтя вырвались три отростка, похожие одновременно на пальцы и короткие рёбра. На лице серая кожа поднялась буграми. Один прошёл через щёку и сдвинул глаз выше. Второй раскрылся у виска гладкой пластиной. Бурые жилы почернели, затем стали бесцветными. Тут уж меня пробрало так пробрало! Дышать сразу стало сложнее, а желание оказаться не здесь и сейчас достигло самого Неба, а то и выше…

Отступник пошатнулся.

Камень под ногами попытался поддержать хозяина, но вместо столба выросла мягкая белая складка. Она обвилась вокруг голени. Ренегат дёрнулся, а складка затянулась сильнее.

Спокойствие треснуло — в его руке зажглось Воплощение, а с губ сорвалось:

— Камень!

Атрибут отозвался, но сделал это с задержкой. Короткой — меньше удара сердца, но я снова заметил. Белая складка окаменела не сразу. Сперва по ней прошла волна, будто внутри сокращалась мышца. Потом цвет вернулся, поверхность затвердела. Отступник рассёк нарост Мечом и отступил.

Отсечённая часть осталась на полу. Потом… дёрнулась. И поползла к моей крови.

Ренегат вонзил в неё клинок. Меч вспыхнул, и нарост наконец рассыпался…

В камере тяжело дышали двое.

Я — потому что жуть пробирала до икоты и потому что во мне не хватало части филамента.

Отступник — потому что в нём появилась эта лишняя часть. Его лицо вообще перестало походить на человеческое. Левая половина вытянулась. Глаз находился выше правого. Под щекой двигался белый бугор. Каменная рука стала длиннее, и дополнительные суставы сгибались сами по себе. Двуличие набирало силу.

Он коснулся лица, пальцы не сразу нашли щёку.

— Оно сильнее, — произнёс Ренегат, и его голос раздвоился на последнем слове: один звук вышел изо рта, второй — будто из камня под кожей.

— Поздравляю, — прошептал я настороженно. — Вас стало двое…

Он посмотрел на меня. В правом глазу оставалось знакомое спокойствие. Левый расширился, зрачок поплыл к краю и вернулся.

А затем он сказал то, что вогнало меня в ещё большую жуть:

— Филамент восстановится. Я дам тебе ещё Силы.

Вогнать-то вогнало, но я всё равно нашёл в себе мужество на новую издёвку:

— Подавишься.

— Нет.

Вместе с этим «нет» он поднял с пола шкатулку с остальными Ядрами. И провёл над ними изменившейся рукой:

— Для двадцать второго хватит одного. Возможно, двух. Твой Атрибут много тратит при переработке. Потом двадцать третий. Филаментов станет больше. Они будут плотнее. Я смогу сравнить!

Он говорил о моём теле как о грядке: полить, подождать, срезать новый урожай. Ничего личного — только работа с материалом ради новой Силы. Только несмотря на весь спектр испытываемых мной мерзости, жути и неудобства от положения, я продолжал заворожённо наблюдать за рукой Отступника.

Конечность всё ещё менялась. Медленно и, похоже, без приказа и ведома Ренегата. Белые бугры перекатывались под Камнем. Один палец сгибался с запозданием. Бурые жилы то вспыхивали, то гасли. Когда Отступник хотел закрыть крышку, большой палец двинулся в другую сторону и ударил по краю.

Первая и совсем небольшая ошибка. Мой Атрибут не стал новой гранью его Силы. Враг проглотил часть, решил, что присвоил, и не заметил разницы между «взял» и «впустил». А разница-то росла. Как его лишний палец. Как искажённая плоть внутри Камня. Как задержка между приказом и ответом Атрибута.

Отступник хотел вырастить во мне филаменты, чтобы поглощать их.

Ну и пусть. А я обязательно выдержу, обязательно всё преодолею!

Ведь каждый новый кусок меня будет менять тварь, каждый глоток — отнимать ещё немного контроля. Он считает боль ценой, а потерю себя — прибавлением. Значит, платить будет с превеликой радостью. Мне лишь остаётся выжить достаточно долго. Выжить и сохранить Средоточия. Выжить и восстановить всё взятое. Выжить и не позволить человеческим Ядрам стать оправданием уже мне самому, превратив в копию ренегата или кого похуже. А ещё — ни в коем случае не сломаться и не принять навязанное им имя. Не стать окончательно всего-то материалом, пищей, сосудом, источником…

И когда однажды Искажение внутри Отступника решит, что Камень, плоть и человек — всего лишь три необязательные формы одного и того же, я обязательно помогу ему закончить прорыв. Не к новой Силе, а до самого могильного дна.

На дно, впрочем, Отступник не спешил.

Да он вообще никуда не спешил, если честно. Убрал неторопливо шкатулку, словно только что показал-скормил мне не чужую жизнь, а всего-то содержимое подвала-кладовой, подготовленное для зимовки. Затем так же размеренно взялся за наложение повязки. Прижал края раны друг к другу белыми пальцами, позволив Камню стянуть плоть скобами. Получилось исключительно паршиво: кожа наложилась друг на друга неровно, под ней осталась жгучая пустота, а в левую руку ощущения так и не вернулись в полной мере.

После этого всего он наконец произнёс:

— Отдыхай.

— Конечно, — согласился я, продолжая морщиться от перенесённого. — Всегда прекрасно отдыхается после того, как тебя разделывают!

И тут же пожалел, потому что словами Ренегат не ответил. Это опять сделало само его тело: правый глаз даже не моргнул, сохранив прежнее спокойствие, а левый… дёрнулся дважды, заставив меня сглотнуть вязкую слюну.

После чего моё тело сняли с ложа и снова подвесили, и я остался один. На сей раз затихающие шаги разошлись сразу в трёх направлениях: один звук уполз в косую щель, второй ушёл по потолку куда-то вверх, а третий остался в камере и ещё долго царапал пол ровно там, где рассыпался первый нарост. Такой себе отдых, однако.

Пытаясь отрешиться от всего и сразу, я закрыл глаза.

Но так стало ещё хуже — концентрация на паршивых ощущениях в теле только усилилась.

Малый филамент, едва успевший возникнуть, заканчивался рваным краем, из которого Искажение теперь сочилось в окружающую плоть. Кровь ответно жглась — нервы передавали то этот протест, то вовсе леденящую пустоту. Главный филамент удерживал оба Средоточия, но каждый удар сердца словно продолжал вытягивать повреждённую ветвь ещё больше из тела, что отзывалось неприятно в Ядре Атрибута.