В одиннадцать пришёл Сомов с полоской бумаги, печатью и лицом человека, которому стыдно, но который никогда не скажет этого вслух.

— Приказ, — сказал он. — Не мой.

— Знаю, товарищ старший лейтенант.

Он наклеил полоску на дверь красного уголка — ровно, по уровню, как тётя Валя вешает объявления, — и прижал ладонью. Потом постоял, глядя на печать.

— Ты ж, считай, полсотни вывел, — сказал он, не оборачиваясь. — А опечатывают тебя.

— Так всегда, — сказал я. — Кто ставит вёдра, того и проверяют. Кто не ставит — того хоронят.

Сомов посмотрел на меня долго, как в феврале, когда я показал ему тетрадь, и ушёл, не попрощавшись. Попрощался он на лестнице, с тётей Валей, и я слышал, как он сказал ей: «Ну, Валентина Тимофеевна, держись», — и как она ответила: «Сам держись».

Малого зала «Родины» распоряжение не касалось — там было государственное. Но Роберт Иванович, узнав о приказе, отменил видеолекторий на неделю «до выяснения», выпил корвалол и, по слухам, ушёл на больничный с ногой, которая заболела у него впервые с восемьдесят второго года. Ира рассказывала это без улыбки, но с тем самым выражением, с каким сдерживала смех в мае.

Сеть легла вся, в один день. Палыч крутил дома — квартира, не общественное место, — но позвонил через тётю Валю сказать, что «пока пересидит», и спросил, что будет с ротацией. Гриша не крутил ничего: крутить ему было нечего и негде.

Я сел за тетрадь в тот же вечер и просидел до утра.

Правая страница за восемь месяцев исписалась до конца. На ней стояло всё: участковый, облкинофикация, ОБХСС, родители, Заречная, пожар. Не стояло одного пункта — того, который я не записывал никогда, потому что он был записан во мне. Метр двадцать. Двери наружу. Ведро. Последний выходит и закрывает дверь.

Теперь я его записал. Весь, по пунктам, печатными буквами, на отдельных листах, вынутых из середины тетради. Двенадцать пунктов, три страницы, без единого прилагательного.

Я писал это и понимал, что пишу то, что в той жизни писали за меня. После той декабрьской ночи в Перми вышел приказ, и я его читал, и половину его пунктов считал идиотизмом, а вторую половину — запоздалым здравым смыслом. Теперь я знал, какие из них настоящие. Их было ровно двенадцать.

Проход — не менее метра двадцати. Двери — открываются наружу, не запираются во время сеанса ни изнутри, ни снаружи. Заполнение — не более числа посадочных мест, указанного в паспорте помещения; стоячих — ноль. Электропитание — один аппарат на одну розетку, удлинители запрещены, нагревательные приборы запрещены. Средства тушения — огнетушитель с действующей пломбой и ящик с песком у каждого выхода. Ответственный за сеанс — одно лицо, присутствующее в помещении от начала до конца и выходящее последним. И так далее — до двенадцатого: вечерние сеансы — с шестнадцати лет, детские — днём, с программой, согласованной с родителями.

Последний пункт я дописал уже на рассвете и перечитал. Регламент получился скучный, как инструкция к огнетушителю. Это было правильно: лучшие правила всегда скучные. Скучное не обсуждают, скучное выполняют.

На обложке я написал: «Положение о порядке демонстрации видеофильмов в помещениях общественного пользования (проект)». И подумал, что ни одна душа в этом городе ещё не видела, чтобы подпольщик сам себе принёс ограничения на трёх страницах.

В облисполком меня провёл Вадим Геннадьевич.

Точнее, провёл он себя, а меня — как приложение. Узнав про пожар и распоряжение, второй секретарь горкома, по свидетельству Иры, полдня ходил по кабинету с моей апрельской папкой и произносил вслух одно слово: «Вовремя». Потом позвонил в область. В области созывали совещание по «упорядочению», и там, как всегда, не хватало одного: предложения, которое можно положить на стол.

Предложение лежало у Вадима Геннадьевича в столе с апреля. Он его достал, сдул пыль и поехал в область с молодёжной инициативой, а меня взял как «автора проекта и представителя актива».

— Вы, главное, говорите цифрами, — инструктировал он меня в электричке. — Там цифры любят.

— А не любят что?

— Будущее, — сказал Вадим Геннадьевич неожиданно, глядя в окно. — Будущее там не любят. Говорите про то, что уже есть.

Я посмотрел на него с уважением. За два месяца он вырос.

Совещание шло в малом зале облисполкома — длинный стол, графины, портрет, — и собралось на нём человек двенадцать. Майор пожарного надзора, с папкой актов, в которых, судя по толщине, сгорела половина области. Замначальника УВД, суровый, как параграф. Сысоева А. Г. из облкинофикации — она увидела меня и едва заметно кивнула, по-свойски. Женщина из отдела культуры горисполкома, та самая, что разослала распоряжение. Два товарища неясного назначения. И во главе стола — заместитель председателя облисполкома Кручинин, грузный мужчина лет шестидесяти, бывший директор завода, по лицу которого было видно, что совещания он ненавидит всем организмом, как ненавидят тесные ботинки.

Первые сорок минут говорили все, и все говорили одно.

Пожнадзор: запретить. Видео в неприспособленных помещениях — прямая угроза жизни, акт прилагается. УВД: запретить. Видео — канал распространения порнографии и спекуляции, пример — Заречная, дело возбуждено. Отдел культуры: запретить. Горисполком уже запретил, область должна поддержать. Двое неясного назначения: запретить, но с формулировкой.

Кручинин слушал, подперев щёку, и по мере совещания щека подпиралась всё сильнее.

Сысоева выступила пятой и осторожно: опыт кинолектория при «Родине», изученный в апреле, показывает, что возможна и организованная форма, но… — и дальше было «но» на три минуты, из которого следовало, что облкинофикация не против, но не будет против и запрета.

Вадим Геннадьевич выступил шестым, бодро, про молодёжную инициативу, хозрасчёт и охват. Кручинин послушал его минуту и спросил, не открывая глаз:

— А пожар как же, комсомол?

Вадим Геннадьевич посмотрел на меня. Я встал.

— Можно запретить, — сказал я. — Это просто. Горисполком уже запретил, неделю назад. Вопрос не в том, можно ли. Вопрос в том, что будет через месяц.

— И что будет? — спросил Кручинин, открыв один глаз.

— Через месяц будет ровно то, что горело на Октябрьской. Только в десяти местах, а не в одном. — Я говорил цифрами, как учили в электричке. — В городе на сегодня, по моим данным, семь точек, где показывают видео за деньги. Из них одна — в государственном кинотеатре, по договору. Одна — в красном уголке ЖЭКа, по кинолекторию, с актом вашей областной инспекции. Пять — по квартирам и подвалам. Видеомагнитофонов в городе, по моим оценкам, около сорока. Через год будет двести. Их везут из Германии, из Москвы, их продают в комиссионках, их не остановит ни одно распоряжение.

— Вот мы и остановим, — сказал замначальника УВД.

— Аппараты — остановите. — Я повернулся к нему. — А зрителя — нет. Человек, который один раз увидел «Терминатора», больше не пойдёт на «Сверстников» в двенадцать дня. Он пойдёт туда, где показывают. Если показывают в зале с проходом и дверью наружу — он пойдёт туда. Если зал запретили — он пойдёт в подвал. А в подвале будет замок снаружи, потому что в подвале прячутся. Вы запретите мой зал — и через месяц у вас будет десять подвалов. И в одном из них загорится удлинитель.

Стало тихо. Майор пожнадзора перестал листать свою папку.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Не запрещать, а упорядочить. Показывать можно — там и только там, где соблюдаются правила. Правила — вот.

Я положил на стол три листа. Кручинин посмотрел на них с подозрением — три листа на совещании у него были редкостью, обычно клали тридцать.

— Кто писал?

— Я.

— Вы? — Он открыл второй глаз. — Сами себе?

— Сам себе. И всем.

Кручинин взял листы и стал читать. Читал он медленно, по-директорски, водя пальцем, — так читают технические условия, по которым потом будут принимать продукцию. На пятом пункте хмыкнул. На седьмом («удлинители запрещены») посмотрел на майора пожнадзора, и майор кивнул. На двенадцатом отложил листы и посмотрел на меня.