Дальше я сделал то, что делал в той жизни перед любой проверкой, — сел писать сценарий. И вот тут мы со стариком впервые упёрлись друг в друга всерьёз.

Мой сценарий был профессиональный, обкатанный и мёртвый, как язык, на котором пишут отчёты. Тема в плане на апрель стояла подходящая дальше некуда — «Киноискусство в борьбе за трезвый образ жизни», год на дворе был такой, что под эту тему давали зелёный свет чему угодно. Я предлагал простое: один вечер без видео вообще. Лекция по методичке, плакат, чай, подготовленные выступления — тётя Валя про отведённые места уже фактически готова. Аппарат на вечер увозим. Инспектор ставит галочку, опыт изучен, все живы.

Аркадий Ильич выслушал меня до конца, как выслушивал Роберта Ивановича, — и наложил вето.

— Нет.

— Что именно «нет»?

— Всё «нет». — Он снял очки. — Вы предлагаете показать области мёртвый зал. Посадить живых людей и заставить их изображать культурно-массовую работу. Молодой человек, я сорок лет смотрю, как это делается, я сам это делал, у меня это выходит лучше, чем у вас. И именно поэтому — нет. Показуха — это плесень. Она заводится один раз, а живёт потом всюду. У меня в этом подвале единственный живой зал на весь город. Живым я его области покажу. Мёртвым — не покажу никому.

— Аркадий Ильич. Если инспектор увидит видеомагнитофон…

— Значит, надо, чтобы вечер был живой и без видеомагнитофона, — отрезал он.

— Живой вечер на тему трезвости? Из методички?

— Это уже моя забота, какой.

На этом мы и застряли. Вето, которое я сам, своею рукой, вписал в условия февральского договора, впервые легло поперёк моей кассы — и лежало там неделю, потому что старик не двигался, а двигать его я не умел. Уговоры отскакивали. Логика отскакивала. Деньги я даже не доставал — за такое предложение он бы просто встал и ушёл, навсегда и молча.

Помощь пришла оттуда, откуда я её не проектировал, — из универмага.

В универмаг я пошёл по хозяйственной ведомости показательного вечера: приличный чайный сервиз вместо моих гранёных стаканов, красный сатин на стол и графин — область любит, чтобы на столе стоял графин, это я помнил из обеих жизней. За дефицитом в этом городе ходили не в отдел — в кабинет, и кабинет товароведа я нашёл по памяти, по октябрю, по индийским джинсам.

Нелля Аркадьевна сидела за тем же столом, между графиками выполнения плана и алоэ в трёхлитровой банке, и встретила меня как старого поставщика беспокойства:

— О. Мраморный король. Между прочим, ваши джинсы до сих пор спрашивают. Приходят и спрашивают: таких нет? Таких, говорю, больше не завозили и не завезут. — Она отложила накладные. — Чего надо?

Я изложил: сервиз, сатин, графин. Нелля Аркадьевна записала карандашом, назвала цену, при которой дефицит переставал быть дефицитом и становился уважением, и полезла в стол за ключами от кладовой.

И вот тут, пока она гремела ящиком, я увидел записку.

Она была подколота под стекло на столе, среди образцов накладных и телефонов баз, — тетрадный листок, исписанный до половины. «Нелечка. Огурцы у Зои забери в четверг, я договорился. Банки верни. Папа».

Почерк был аккуратный, старый, с нажимом, чернильный.

Я знал этот почерк наизусть. Я запомнил его в первый день этой жизни — на листке под стеклом кассы «Родины», рядом со словами «Земляничная поляна», — и потом видел его тридцать раз: на карточках картотеки, на плане кинолектория, на графе «ответственный». Этим почерком в городе Стародольске писал один человек.

Я стоял посреди кабинета и пересчитывал. Нелля. Аркадьевна. Товаровед, за сорок, двадцать лет в торговле. Аркадий Ильич, под семьдесят, сорок лет в кино. Город на четыреста двадцать тысяч человек, в котором я полгода знал дочь и три месяца — отца, держал в голове обоих, гордился своей боковой памятью — и ни разу не сложил два отчества, лежавших рядом, как две карточки одного ящика.

— Нашла, — сказала Нелля Аркадьевна, выныривая с ключами. — Чего застыли?

— Огурцы, — сказал я, — у Зои.

Она проследила мой взгляд, усмехнулась и накрыла записку накладной — не пряча, а так, наводя порядок.

— Папа, — подтвердила она. — Он у меня по заготовкам главный стратег. Кино и огурцы. Всё остальное человечество, по его мнению, делает неправильно.

— Аркадий Ильич — ваш отец.

— А вы не знали? — Она посмотрела с любопытством. — Надо же. Я думала, вы всё знаете. Про вас так говорят.

Про меня уже что-то говорили, и это следовало обдумать отдельно, но не сейчас. Сейчас передо мной сидел человек, тридцать лет изучающий подходы к моей проблеме, и я сделал то, что сделал бы в любой из жизней: изложил проблему. Без фамилий и без слова «видеомагнитофон» — город маленький, а Нелля Аркадьевна, судя по «про вас так говорят», информирована и без меня. Упёрся, сказал я. Стоит на своём. Уговорить нельзя, обойти нельзя, а времени неделя.

Нелля Аркадьевна выслушала, разбирая ключи, и засмеялась — коротко, невесело, как смеются над очень старой семейной шуткой.

— Уговорить, — повторила она. — Папу. Тридцать лет назад мама — покойная — за него замуж вышла знаете как? Сказала при людях, что он не решится. Всё. Через месяц расписались. — Она бросила ключи в ящик. — Папе нельзя говорить «надо». Папа от «надо» каменеет. Папе надо говорить «невозможно». Скажите ему, что то, чего вы от него хотите, сделать нельзя. Что никто бы не смог. Дальше отойдите и не мешайте.

— Так просто?

— Просто? — Она подняла бровь. — Я с этим «просто» выросла, молодой человек. — Она осеклась, махнула рукой и стала выписывать накладную. — Сервиз берите чехословацкий, у него вид, за графин не стыдно будет. И вот что. Папе не говорите, что это я вам сказала.

— Почему?

— Потому что он расстроится, что предсказуемый, — сказала Нелля Аркадьевна, и в этой фразе тридцати лет было больше, чем во всей его картотеке.

Манёвр я провёл на следующий вечер, в среду, и провёл грязно — я отдавал себе в этом отчёт до, во время и особенно после.

Я пришёл к старику в каморку, положил на стол методичку с темой и сказал, что отменяю показательный вторник. Совсем. Что тема мёртвая, что живого вечера про трезвость не бывает в природе, что это невозможно — ни для меня, ни для него, ни для кого: материал не тот, из лозунга кино не сделаешь. Скажем инспектору — карантин.

Аркадий Ильич выпрямился так, что скрипнул стул.

— Невозможно? — повторил он тем голосом, каким переспрашивают оскорбление.

— Невозможно, Аркадий Ильич. Тема дохлая.

— Тема дохлая… — Он встал, прошёлся два шага туда и два обратно — больше каморка не позволяла. — Молодой человек. Запишите себе где-нибудь: дохлых тем не существует. Существуют дохлые методисты. Вторник состоится. Программу объявлю в пятницу. Идите и не путайтесь под ногами.

Я вышел в коридор «Родины» с победой в кармане и с гадким привкусом во рту. В той жизни я проделывал такое с людьми сотни раз — это называлось «мотивация через вызов», за это консультанты брали деньги, — и привкуса не было. Здесь был. Разница, я думаю, состояла в том, что тех людей мне подбирал отдел кадров, а этого я выбрал сам, и поверил он мне не как начальнику, а как человеку. Записать это было некуда. В тетради нет графы «сманипулировал стариком по наводке его дочери», и хорошо, что нет, — не всякую бухгалтерию надо вести.

А в четверг меня ждала операция, которой я не планировал вовсе.

Я понял это у подъезда — по запаху. Из нашей кухни пахло пирогом с капустой, а пирог с капустой мать пекла по двум поводам: праздник или гости. Праздника в календаре не значилось. Я поднялся, открыл дверь и услышал из кухни слово, от которого у меня отдельно, сама по себе, похолодела спина:

— … да вы кушайте, Жанночка, кушайте.

За кухонным столом, покрытым парадной скатертью, сидела Жанна Королёва, моя жена из прошлой жизни и оператор междугородной телефонной станции, — в гостевом платье, с причёской, при скромных серёжках, безупречная, как отчёт перед премией. Перед ней стоял чай в сервизной чашке, которую мать доставала три раза за всю мою здешнюю жизнь. Мать сидела напротив в выходной кофте и разливала.