— Перекур пять минут. Кто в туалет — по коридору налево.

И вышел курить. Зал послушно замер и стал ждать — привычно, не ропща, как ждут автобуса. Шварценеггер висел на стоп-кадре, дрожал полосами и жевал плёнку, которую Грише, очевидно, было не жалко.

Антракт. Посреди «Коммандо». Ради перекура и бутерброда.

В той жизни за такое я увольнял в день обнаружения. В этой — молча снял шляпу перед залом, который прощал и это, потому что не знал, что бывает иначе.

Гриша вернулся, дожёвывая, и запустил дальше. Ему было хорошо. Зал у него был — потому что «Коммандо», очередь на морозе — потому что свежак, и ничего больше Гриша делать не собирался, потому что не знал, что можно.

Кассу его я, конечно, тоже посчитал — не удержался, привычка. Сорок два человека по рублю, и это четверг: сорок два рубля при зале-автобусе, антракте на перекур и «срани господней». Мой субботний максимум — пятьдесят два, и я за них работал голосом три часа.

Вот это была самая неприятная цифра вечера. Гриша, делая всё хуже меня, зарабатывал почти столько же — просто потому, что его канал приносил «Коммандо», а мой — пятые копии «Рокки». Свежее название заставляло зрителей прощать всё: тесноту, гнусавость, бутерброд. Качество зала решало на длинной дистанции, а касса собиралась на короткой.

Я вышел до титров, как Палыч, и по дороге домой сформулировал диагноз в одну строку, для тетради: аппаратура — лучше, канал — длиннее, зал — хуже, и он об этом не знает. А узнать может: достаточно, чтобы ему кто-нибудь показал.

Значит, канал надо было чинить быстрее, чем Гриша научится залу.

Из нас двоих быстрее исправить своё мог я. Аппаратура и канал покупаются. Умение делать зал — нет.

Но покупать надо было ехать.

Тетрадь моя к тому времени, кстати, прошла аудит.

Мать наткнулась на неё в воскресенье, открыла — «чего у тебя тут» — и пропала на сорок минут. Вернула молча, но с закладкой: на странице «Оборот» её рукой было подчёркнуто одно место и выведено на полях: «ошибка 4 коп.».

Я пересчитал. Ошибка была — четыре копейки, в мою пользу, в сложении за вторую неделю. Мать ходила довольная до четверга и дважды спросила, всё ли я исправил. Комбинат искусственных кож в её лице получил лучшего внешнего аудитора, какого я мог себе позволить, и работал он, как всё в этом городе, за уважение.

Юрка тем временем поднял вопрос о дивидендах.

— Я соучредитель? — зашёл он издалека.

— Соучредитель.

— А дивиденды?

Слово он выучил недавно и носил, как значок. Дивиденды мы согласовали быстро: симпатичная лаборантка с кафедры прошла в субботу без билета, и по дороге Юрка дважды ввернул ей «у нас тут», один раз — «мы с Андрюхой решили». Полтора рубля упущенной выручки окупились: соучредитель светился так, что от него можно было запитать «Рубин».

А вечером после Гриши я сел за тетрадь и устроил себе то, что в той жизни называлось стратегической сессией, стоило денег и требовало флипчарта. Здесь хватило двух страниц и чая.

Левая страница — экономика.

Месяц работы: двенадцать сеансов, выручка пятьсот восемьдесят. Минус аренда тридцать, прокат «Рубина» пятнадцать, Славику за кассеты девяносто, долг погашен на сто двадцать. Чистыми — триста двадцать с копейками, из которых сто ушло в кубышку на поездку, остальное — на жизнь, взнос матери в хозяйство и мелочи вроде запасных ламп, которые я купил, не дожидаясь, пока «Рубин» объяснит мне, зачем они нужны.

Дальше — потолок, посчитанный честно. Двадцать восемь стульев плюс стоячие, три вечера, два сеанса за вечер — вот тогда тысяча в месяц, и больше из этой комнаты не выжать никаким гением.

Только вторым сеансом в тетради стоял мой личный позор. Помещение у тёти Вали оплачено под два, город готов сидеть на двух — а идёт один, потому что кассета одна, и во второй раз в тот же вечер на неё не останется никто. Я платил за шесть часов и работал два с половиной.

И полной посадки не будет без репертуара, а репертуар упирался в Славика, а Славик — в своего областного барыгу, а тот — в московского, и каждая пара рук в этой цепочке съедала деньги и поколение копии.

Я записал это отдельной строкой, потому что строка получилась рабочая: поколение копии равно числу посредников. Хочешь копию выше — убирай руки. Убирать руки можно единственным способом: доехать до начала цепочки самому.

Правая страница — риски.

Её я писал дольше, чем левую, потому что левую я считал месяц, а правую — двадцать лет. Пожарный надзор, СЭС, прокатные удостоверения, участковые, плановые и внеплановые проверки — в той жизни проверки появлялись у меня в календаре за вполне разумные деньги. Здесь календаря не было, но не было и иллюзий: проверка приходит не «вдруг». Проверка приходит обязательно, вопрос только в том, кто и когда откроет дверь.

Список вышел такой: участковый — зайдёт сам, это его земля. Облкинофикация — придёт по жалобе, а жалоба будет, потому что жалоба бывает всегда. ОБХСС — если кто-то грамотный сложит два и два. Родители — если детям приснится что-нибудь из репертуара. И конкуренты, у которых я сегодня ел глазами «Фунай».

Последнюю строчку правой страницы я писал медленнее остальных: «спортивные, тот берег» — и знак вопроса. Ни фамилий, ни статьи, ни решения — только приметы тёти Вали и ощущение, знакомое по той жизни: из всего списка рисков самый серьёзный всегда тот, у которого вместо названия знак вопроса.

Против каждого пункта полагалось решение, и решений на все пункты у меня было два, оба — из той жизни, где я усвоил простую вещь: с проверкой не воюют. Проверке заранее готовят бумагу, с которой ей не стыдно вернуться к начальству.

Я написал на правой странице два слова: «дети» и «лекторий». Обводить не стал — тетрадь не любит пафоса. Но для себя отметил: в Москве, кроме боевиков, ищу мультфильмы. Настоящие, рисованные, диснеевские. Сколько бы ни стоили.

Пункт про пожар решений не требовал — он был решён у меня руками ещё при расстановке: проход метр двадцать по центру, стулья не вплотную, у двери ведро с песком, которое тётя Валя считала моей блажью. Я не спорил. Я в той жизни видел, чем кончается проход в семьдесят сантиметров, и с тех пор не обсуждаю эту тему ни с кем.

Внизу страницы я подвёл итог сессии, короткий, как приказ по предприятию: еду в Москву. Цель — не кассеты. Цель — руки, в которых эти кассеты находятся.

Славику я вернул остаток долга в пятницу — сто рублей, до Нового года, как договаривались, только раньше.

— О, — обрадовался Славик и тут же насторожился: — А чего это ты весь рассчитался?

— В Москву еду. Не хочу должным ехать.

— В Москву-у, — протянул он, и по лицу его прошла целая гамма: одобрение, зависть и что-то третье, тревожное. — За кассетами?

— За каналом.

Славик помолчал. Я видел, что в нём борются два Славика: один хотел помочь, второй понимал, что помогать — значит сдать цепочку.

— Слушай, — выдавил он наконец, и впервые за наше знакомство ему было по-настоящему неловко. — Я б тебе дал концы. Но мне барыга сразу условие ставил: приведёшь кого — всё, торговли нет. Он стреляный, ему лишние лица…

Эх, Славик. Я тебе технологию на сотни потенциальных тысяч, а ты мне — вот так. Не обижаюсь. Запомню.

— И правильно ставил, — перебил я.

— Чего?

— Правильно, говорю, ставил условие твой барыга. Стреляные живут дольше. Не парься, Славик. Я сам найду. Мне даже полезно самому.

Славик посмотрел на меня со странной смесью облегчения и обиды — как человек, которого простили раньше, чем он успел извиниться, — и полез во внутренний карман.

— Тогда хоть это. — Он выложил на стол четвертной. — Возьми мне там чистых кассет, сколько выйдет. Здесь по полтиннику, а в Москве, говорят, по тридцатке, если знать где.

— Если найду где — возьму.

— Ты найдёшь, — вздохнул Славик с непонятной интонацией. — Ты вообще, я смотрю, всё находишь.

К поездке я составил список — не пожеланий, а репертуарного плана на полгода, в порядке приоритета: «Рэмбо: Первая кровь». «Полицейский из Беверли-Хиллз» — копией не ниже второй, эту строчку я писал с отдельным удовольствием и думал при этом о Палыче. «Чужой». «Кулак ярости». Мультфильмы диснеевские, любые, сколько унесу. И в самом низу, с пометкой «если повезёт», — ещё четыре названия, которые в этом городе пока не слышал никто.