И вдруг из-за спин солдат вышел наш майор — Захаров Александр Петрович… Его лицо было серым от усталости.

— Вы живы, — сказал он просто, подходя к нам.

— А вы как? — на автомате спросил я. Было интересно как майор выкрутился после нашего с ребятами побега.

— А у меня, как и обещал, случился острый приступ гастрита, — он слабо усмехнулся. — Врачи сейчас в шоке. Говорят, язва зарубцевалась сама собой.

Теперь я понимал, почему месяц за нами не приходили. Захаров держал дело на тормозе. Докладывал, что группа не опасна, что наблюдение продолжается, что брать их нужно аккуратно. Он дал нам время.

Майор посмотрел на разрушения вокруг: на покореженные лодки у причала, на лёд на пруду, на медиков, грузивших носилки с пострадавшими в машины "Скорой".

— Что то за чертовщина такая была… Какие-то тучки с скоплением силы. Ученые говорят, что это не первая битва с тварями, а я впервые увидел их своими собственными глазами, — задумчиво проговорил он и присвистнул. — Десятки пострадавших, но вы спасли сегодня сотни, если не тысячи. А может, и куда больше…

Он повернулся к нам четверым, его голос стал официальным и твёрдым:

— Теперь мы все знаем масштаб угрозы, в курсе проекта с Гагариным. Правительство приняло решение. С этого момента вы больше не студенты.

Он достал из внутреннего кармана пиджака четыре плотных картонных корочки и протянул их нам.

— Что это? — озадачено спросил Витька.

— Ваши дипломы об окончании МИФИ и МГУ с отличием. Госкомиссия подписала задним числом по закрытому распоряжению. Так что, с 30го июня вы уже специалисты. Причем, лучшие в своём деле, между прочим.

Мы молча взяли их трясущимися руками.

— А как же родители? — спросила Марина. — Они же думают, что мы ещё год учиться должны.

— Легенда уже готова, — ответил майор. — Вы проходили ускоренный курс целевой подготовки при Минобороны по особому распоряжению. Дипломы можете сейчас посмотреть, потом сдадите их и уже получите на церемонии. Родные ваши, думаю, порадуются.

Марина посмотрела на майора.

— А нам теперь куда?

— Служить, — ответил он. — В штабе формируют новый отдел. Работать будете со мной. И с профессором Громовым.

Мы все четверо переглянулись.

Так вот где все это время был Громов? Получается, что его призвали для создания оружия против пришельцев. Вот так номер!

— Теперь главное — понять, чем этих пришельцев можно остановить. В ход пойдёт всё, что вы успели сделать. И разработки Громова тоже, — продолжил майор.

Захаров посмотрел сначала на Игоря, потом на Витьку и Марину.

— Петров, физика и расчёты поля. Волков, на тебе техника и связь. Ковалёва, занимаешься биологией и химией.

Он помолчал и посмотрел на меня.

— Ну а ты, Алексей, будешь нужен там, где дело касается самих пришельцев. Ты видел их в действии. Знаешь, что они могут. И кое-что понимаешь в их технологиях. Сейчас это для нас важно.

Я ничего не ответил.

Всё ещё держал в руке диплом и почему-то смотрел именно на него.

Странно получилось. Ещё недавно мы сидели на лекциях, готовились к экзаменам, ругались из-за зачётов и гадали, куда устроимся после института.

А теперь стояли среди разбитых деревьев и замёрзшей земли, а нам только что поручили придумать оружие против пришельцев.

Я снова посмотрел на свой диплом.

Вот тебе и окончание института.

Наша новая "база" располагалась не в подвалах Лубянки или еще одной "заброшке", как можно было ожидать из фильмов про шпионов, а в куда более прозаичном, но оттого не менее секретном месте. В одном из многочисленных НИИ на окраине Москвы, замаскированным под научно-исследовательский институт "Точной механики". Огромный комплекс из бетона и стекла, который был окружен глухим бетонным забором с колючей проволокой и бдительной ВОХР (военизированной охраной) на КПП.

Нас привезли сюда на следующий же день после битвы в Сокольниках. Майор Захаров, который теперь официально значился нашим куратором (хотя мы по привычке звали его просто "товарищ майор"), провел нас через несколько постов охраны, где у нас изъяли всё, включая Витькин паяльник (в целях, так называемой, безопасности), и выдали новые пропуска.

Наш отдел находился в западном крыле, причем, на минус третьем этаже. Когда лифт пошёл вниз, я поймал себя на мысли, что снова спускаюсь под землю. Сначала был бункер "Кедра", потом карцер, теперь же — лаборатория на минус третьем. Казалось, что вся моя новая жизнь проходит где-то в бетонных норах, куда не долетает ни солнце, ни ветер. Я тряхнул головой, — не время раскисать.

Лифт, спустившись вниз, остановился, его створки разъехались и мы очутились в длинном, идеально стерильном коридоре, освещенном ровным светом длинных ламп. Наряду с озоном и металлом здесь пахло медицинской стерильностью.

В конце коридора нас уже ждали несколько охранников возле двери с надписью "Лаборатория № 7. Вход строго по пропускам". Как только мы приблизились, дверь отъехала в сторону автоматически, и мы увидели, что на пороге стоял не кто иной, как сам профессор Громов.

Он ничуть не изменился с нашей последней встречи на кафедре, — был в том же безупречном сером костюме, но теперь уже с пропуском на лацкане, стоял в тех же очках в тонкой золотой оправе, и держал в руке свою трость из темного дерева. Но его взгляд был другим, — в нём больше не было знакомой усталой иронии преподавателя, который вынужден уже как в сотый раз объяснять студентам элементарные законы термодинамики. Теперь это был внимательный местами суровый взгляд полководца, который осматривал свои войска перед будущим решающим сражением с врагом.

— А вот и наша "команда мечты", — голос Громова был спокоен, но в нём сквозили стальные нотки с долей иронии. — Проходите, товарищи, не стойте на пороге, у нас много работы.

Мы вошли не просто в лабораторию, а в настоящий научный центр. Здесь стояли огромные ЭВМ (электронно-вычислительные машины), и они занимали половину комнаты и гудели похлеще роя пчел. Еще тут размещались стеллажи с колбами и реактивами, которые заставили бы побледнеть от зависти любого завкафедрой химии, а в углу стоял огромный осциллограф, по экрану которого бесконечно бежал зеленый зигзаг, Витька присвистнул и сразу потянулся к стеллажу, но вовремя спохватился и одёрнул руку, покосившись на профессора. Марина замерла у стеллажа с реактивами, и я видел, как у неё загорелись глаза. Игорь уже изучал надписи на пульте ЭВМ, машинально поправляя очки. Даже здесь, в самой секретной лаборатории Союза, ребята оставались собой, и это почему-то успокаивало.

Я огляделся и вдруг понял, что впервые за всё это время мы оказались не в заброшенном лагере, не в лесу и не в подвале под допросами. Здесь было всё, чего нам не хватало: приборы, реактивы, вычислительные машины. Государство, которое ещё вчера казалось мне слепым и глухим, пусть не по своей воле, а потому, что приперло, но все равно наконец-то повернулось к нам лицом.

— Располагайтесь, — Громов указал на столы, уже заваленные чертежами Игоря, схемами Витьки и биологическими образцами Марины. — Я изучил ваши результаты исследований, и они весьма, хм, впечатляющие. Особенно ваша теория волнового резонанса, Игорь. И ваш биологический штамм, Марина. А это, — он дотронулся до Витькиного детектора. — гениально в своей простоте. Вы создали его на принципах, о которых наша официальная физика даже не подозревает.

Странно было думать, что наши каракули, написанные второпях на заброшенном лагере, которые у нас изъяли при обыске, теперь лежат в этом здании под грифом секретности.

Мы прошли с ребятами и устроились каждый возле своего стола.

— Знаете, что самое интересное? — спросил профессор, и не дожидаясь нашего ответа, продолжил: — Вы пришли к тем же решениям, что и Гагарин, причем, независимо. Вот ваш детектор, Виктор, почти в точности повторяет схему, которую Юрий набросал мне на салфетке в шестьдесят седьмом, а твой принцип резонанса, Игорь, так ведь Гагарин говорил о чём-то подобном, но он не был физиком-теоретиком, — просто чувствовал, как это должно работать. Но тут на помощь пришли вы, и смогли облечь его чутье в формулы.