Молодец, Юрка. Полетел. Добился высот в жизни.

Я тоже когда-то мечтал о звёздах и о физике. Но боялся, что не потяну, ума не хватит. Да и родители против были. Как и большинство балбесов не стал сопротивляться. Послушался мнения старших. Поэтому и выбрал путь попроще. А мечту свою взял, да и задвинул в самый дальний угол, закрыл тяжелую дверь, и ключ не забыл выбросить.

В общем, управился…

А Гагарин, молодец, не задвинул. Взял и полетел.

Этот раз в жизни, как я рассудил, дан мне не для того, чтобы размениваться по мелочам. Вот я потому и стараюсь: усердно учусь, поглощаю любую полезную информацию. Кто знает, может и мне, как и Юрию Гагарину когда-нибудь откроются звезды, а может быть, и что получше.

Я ведь видел технологии космоса далеко за семидесятые. Поэтому само слово "космос" для меня — не чудо, а задача, которая рано или поздно будет решена полностью.

А вдруг какая-то ее часть будет решена мной?

Стрелки часов показывают семь тридцать утра. Каширское шоссе еще не забито грузовиками, идущими с юга на стройки Москвы. В воздухе горланят воробьи, распугивая голубей у хлебного ларька, где продают свежие батоны за тринадцать копеек. На скамейке возле подъезда одного из домов какой-то заспанный дворник в сером фартуке читает несвежую "Вечерку". Всё это вместе взятое — декорации моей обычной студенческой жизни. И в ней, в этой обыденности, для меня кроется главное очарование. Когда-то я ностальгировал по ушедшим временам своей молодости. Теперь снова живу в СССР.

В МИФИ нас учат понимать устройство мира, закладывают в нас фундаментальные, базовые знания. И пусть пока решаем абстрактные задачи про осцилляторы и матрицы плотности.

Пусть.

Зато где-то там, на Байконуре уже ведётся заправка горючим и окислителем ракеты-носителя Союз, готовой вывести на орбиту очередную экспедицию. А уж про технологии двадцать первого века, которые я повидал, и подавно молчу.

Приятно осознавать, что пока жую батон, где-то там, всерьез готовят ракету к пуску и не догадываются, как сильно изменятся технологии через каких-то сорок лет.

— Лёха, постой! — внезапно окликает меня голос Витьки.

Любопытно, где моего соседа на этот раз ночью носило? В общагу-то он не вернулся.

Оборачиваюсь. Друг выходит из-за угла пятиэтажки. Как обычно помятый, с гитарой через плечо наперевес. На ходу застегивает пуговицы на клетчатой рубашке.

Витька по утрам всегда выглядит так, будто только что проснулся и не совсем понимает, где находится.

— Ты где пропадал? — говорю я.

— Да так, — отмахивается он. — У знакомых оставался. Я же и тебе предлагал к ним в гости завалиться, забыл?

— Понятно, — что-то припомнаю я. — Вить, в следующий раз, может быть. Сейчас не до того.

— Ладно. Я это, пробегусь до общежития, умоюсь, и потом сразу же на первую пару метнусь, — говорит он.

— А ты успеешь?

— Успею. А ты не слишком ли рано на пары? — усмехается.

— В библиотеку заскочить решил по-быстрому перед учебой.

— А-а-а-а. Все с тобой ясно. Потом еще и вечером в библиотеку поскачешь? — ржёт, зараза. — Так и жизнь, Лёха, мимо пройдёт. Не успеешь оглянуться. — хлопает меня по плечу. — Сходи-ка лучше на танцы вечером. Там Нинка из пятой группы будет. За тебя, между прочим, у меня спрашивала.

— Вить, хорош прикалываться, — отвечаю, поправляя ремень тяжелой сумки. Он немного сполз после дружеского хлопка Витьки. А потом с самым серьезным видом добавляю: — У меня другие планы на вечер.

— Ну-ну, други-и-и-ие, — усмехается Витька, растягивая последнее слово. — Знаю я эти твои, другие. Не в библиотеку, значит, вечером? — он щурится и трет переносицу, — неужели, на семинар по теории относительности? — выдает медленно, с издевкой. — Или на кружок по астрофизике? Угадал?

Вздыхаю.

И не объяснишь же ему, что свое я когда-то уже отгулял, а теперь за ум взялся. Нельзя мне больше расслабляться. Уж точно, не в этой жизни.

— Нина, конечно, девушка видная, но Эйнштейн и звезды важнее.

Друг театрально закатывает глаза и хлопает меня по плечу.

— Зануда! Но уважаю. Из таких вот зануд как раз и получаются реальные ученые. — И Витька был бы не Витькой если бы не добавил: — А потом они летят в космос и забывают про танцы.

После рукопожатия мы с ним расходимся у метро Каширская.

Я посмотрел ему вслед и задумался. В той моей жизни мы потеряли друг друга. После школы я ушел в ВУЗ попроще, а он поступил в МИФИ. Наши с ним дороги разошлись. Я даже не знал, как он устроился по жизни в итоге.

А теперь мы учимся в одной группе, делим комнату, спорим до посинения, и он называет меня занудой.

Огромное спасибо за это второму шансу!

Спускаюсь в подземку по эскалатору. Он медленно ползет вниз. В подземке пахнет озоном, табаком, свежей типографской краской от газет Правда и Известия. Их читает большое количество пассажиров. Ну да, хе-хе, смартфоны еще ведь не изобрели!

В вагоне тесно, но в тесноте да не в обиде. Во всяком случае, никто не жалуется.

Все куда-то спешат. На завод к первой смене, в институт за знаниями, на стройку… У каждого в глазах горит свой маленький мир. Всем, конечно же, хочется верить в то, что завтра будет лучше, чем вчера. А ведь так и было всегда, в СССР.

В библиотеку сгонял, взял книги, и вернулся в институт. Успел войти в аудиторию четко по звонку.

На лекции по квантовой механике профессор Громов, седой как лунь и строгий как устав, рассказывал нам о вероятностях и волновых функциях.

“Так-с, — мысленно прикидывал я. — Уравнение Шрёдингера это ведь двадцать шестой год? А кот — тридцать пятый, получается. Что? Девять лет между ними? До Нобеля допиливал, наверное. Хотя, премию он уже на тот момент получил. А кот с синильной кислотой позже появился. Видно, расслабился, чуток, человек.”

Голос Громова продолжал скрипеть как мел по доске также уверенно, как он выводил сложнейшие уравнения. Его глаза цвета грозового неба смотрели на нас, неразумных, по-доброму. С Сергеем Михайловичем можно было запросто спорить и доказывать свою точку зрения. Он за это не наказывал. Напротив, поощрял.

Руки у профессора жилистые, пальцы желтые от никотина. Когда он чертит на доске график плотности вероятности, то делает это достаточно живо и резво. Ему далеко за шестьдесят, а повадки сохранились молодые. Фору даст любому студенту.

Поговаривают, что в молодости Громов застал ещё Тамма. Да-да, того самого Нобелевского лауреата. А еще рассказывают легенды, будто бы он присутствовал на одном из знаменитых семинаров Ландау, и даже осмелился задать ему вопрос и получить на него ответ.

Однажды после лекции я спросил Сергея Михайловича верит ли он в то, что человек когда-нибудь достигнет другой планеты. Той, на которой точно также как на нашей Земле будет жизнь. Он помолчал немного, затем снял очки и сказал: “Циолковский писал о реактивном движении в конце позапрошлого века. Над ним смеялись. А через шестьдесят лет Гагарин облетел Землю. Физика без веры в возможность невозможного. Это бухгалтерия, Алексей”.

Его слова запомнились накрепко.

— Товарищи студенты! — говорит профессор внезапно, прерывая мое воспоминание. Сергей Михайлович поправляет очки и смотрит поверх стёкол прямо на нас. В аудитории сразу же тишина.

— Физика — не просто наука для избранных умников. Скорее, это про инструмент преобразования мира. Называйте как хотите, хоть молотом и наковальней, мне без разницы. Я хочу этим сказать, что сегодня мы с вами изучаем атомы и кванты света, здесь, в нашей аудитории. А завтра, случится так, что начнем строить города на Марсе. Или, к примеру, добывать гелий-3 на Луне. — он обводит каждого из нас серьезным взглядом, а потом добавляет: — Просто хочу, чтобы вы помнили важное: нет ничего невозможного для советского человека.

Аудитория взрывается аплодисментами.

В этот момент вместо доски разглядываю ребят.