Прямо передо мной сидит Игорь Петров с третьего потока. Он опять что-то яростно чертит в своей тетради. Хм, схему двигателя? Без этого ведь Игорь не может..

Слева от меня Лерка Крылова уже подалась вперёд. Вид у неё такой, будто она только и ждёт, когда Громов ошибется хотя бы на полпроцента, чтобы немедленно начать спор.

Витька Волков, мой друг и сосед по комнате, зевает во весь рот и украдкой прячет под тетрадь детали от своего приемника.

Ну хоть не гитару притащил на лекции. Хе-хе

Мы все были очень разными. Кто-то реально рвался в науку, и прилагал все усилия для этого. Кому-то просто нужен был диплом. Кто-то грезил стать знаменитым, а часть ребят — всего лишь хотели не вылететь после сессии. Но почти каждый из нас глубоко внутри надеялся, что ему по жизни найдётся дело по-настоящему серьёзное.

По окончании занятий и кружка по астрофизике (да-да, Витька был прав на его счет!) я не иду по привычному маршруту в общежитие, чтобы грызть гранит науки до утра (хотя это тоже обязательная программа). Вместо этого, бреду по всему центру Москвы к сердцу своей вселенной — Московскому планетарию. Мое любимое место в городе, где время течет иначе: тягуче и звездами.

Иду мимо высоченного здания МГУ на самой вершине Ленинских гор. Его шпиль пронизывает облака столь же бесстрашно, как ракета пронизывает слои атмосферы. Я приобретаю билет у строгой женщины-контролера в темно-синем берете, после чего поднимаюсь по широкой лестнице из белоснежного мрамора.

Внутри планетария все было знакомо до мельчайших подробностей: тут и запах старого полированного дерева от кресел-амфитеатра (по-другому их называют “ложами”), и гул возникающих голосов посетителей под высоким куполом и, конечно, ощущение тайны. Я усаживаюсь в мягкое кресло в самом последнем ряду ложи № 13 (оно мне как-то нравится). Народа много не собралось: пара школьников с учительницей и какой-то пожилой мужчина в шляпе с тростью впереди.

В зале ожидания исчезает свет. Огромный белый свод над головой медленно темнеет, постепенно превращается в черный бархатный космос. “Тысячи лет человек смотрел в ночное небо и мечтал о звёздах…”, - тихо и мягко говорит из динамиков лектор. Я закрыл глаза. После недавно прочитанной "Туманности Андромеды" в голове сидит простая мысль: "Для человека Земля — колыбель, но не предел".

В этот миг чувствую себя частью чего-то грандиозного. Не просто Алексеем Смирновым из комнаты 312 общежития № 3 на улице Москворечье, а представителем великой страны-первооткрывателя, открывшей человечеству дорогу к звёздам.

— Красиво, правда? — вдруг раздается рядом тихий голос.

Я открываю глаза от неожиданности. Когда садился, рядом с моим креслом никого не было. Сейчас по соседству сидит девушка. В полумраке купола её лицо кажется немного нереальным. У неё светлые волосы, собранные в строгий пучок на затылке (как у наших лаборанток), но несколько прядей выбились и обрамляют лицо мягким ореолом.

— Согласен, — отвечаю немного растерянно.

Она улыбнулась и представилась:

— Марина. Тут неподалеку у нас с группой была экскурсия по астрономии для биологов, все уже разошлись, а я решила в планетарий заглянуть, не могу вот так быстро отсюда уйти. Я с биофака, с МГУ, но уж очень люблю смотреть на звезды.

Протягиваю ей руку через подлокотник:

— Алексей, — и не знаю зачем, но добавляю свою фамилию: — Смирнов. Из МИФИ. Тоже люблю звезды.

Ее теплая ладонь на короткий миг оказывается в моей руке.

— Так значит, мы коллеги по космическим мечтам? — продолжает она улыбаться. — А я вот считаю, что когда-нибудь придет время, и человек отправится покорять другие миры. Именно поэтому кто-то должен подумать о том, чтобы на кораблях та же картошка росла и помидоры, — смеется, а потом серьезнее добавляет: — и чтобы люди не болели ни от невесомости, ни от излучения.

“Любопытно, что бы сказал Илон Маск, услышь он наш разговор”, — промелькнуло в моей голове.

Но вслух я сказал другое:

— А я буду присматривать чтобы не угасли наши движки от квантовых флуктуаций вакуума, ну, и чтобы мы случайно не провалились по пути к Альфа Центавра в кротовую нору.

Смеялись и разговаривали мы потихоньку, чтобы лектор не услышал нас внизу у проектора “Цейс”.

Все это время я смотрел на профиль Марины, озаренный светом звездного проектора. У нее правильные, можно сказать, античные черты лица. Такие черты можно видеть на старинных вазах в Историческом музее. И вдруг меня резко прошибло любопытной мыслью. Она ведь из другого мира по складу ума.

Вот я, к примеру, в большей степени мыслю теперь формулами и порядками величин. А Марина — смыслами живой природы, плюс образами. Но зато в главном мы сошлись просто мгновенно. Она тоже чувствует этот необъяснимый озноб предвкушения. Когда думаешь о том, что через какое-то время человек сможет ходить по другим планетам.

Ловлю себя еще на том, что мне хочется рассказывать ей всё сразу. Например, о двигателе на эффекте Холла, который придумал наш аспирант, о своей курсовой по физике космических лучей, о тайном желании попасть в отряд космонавтов-исследователей, о своей прошлой жизни. Но я молчу. Мне страшно спугнуть эту неожиданную близость.

Прямо в этот самый момент лектор вещает о созвездии Кассиопея. Оно сейчас движется прямо над нами, однако я уже решительно ничего не слышу. Информация проходит мимо меня. Марина тоже сидит и хлопает своими большими глазами и смотрит на меня.

Между нами в этот миг словно зарождалось нечто новое. Произошло не просто знакомство двух студентов соседних вузов столицы (что само по себе, конечно, событие рядовое), а понимание с полуслова двух людей одной крови. Ну, точнее, одного полета мысли..

После окончания сеанса мы с Маринкой, друг другу явно подмигивая, выходим из планетария на свежий воздух почти друзьями, и даже больше. Ночная Москва охватывает нас прохладой и огнями фонарей вдоль Садового кольца.

Мы идём пешком через Александровский сад к Манежной площади. Город зажигает огни: витрины магазинов “Вина Грузии” призывно светятся рубиновыми отблесками бутылок “Киндзмараули”, светящиеся буквы “Кинотеатр Космос” манят афишами нового фантастического фильма (кажется, что-то польское или французское), неоновые вывески кафе-мороженых обещают пломбир за 19 копеек.

Мы говорим обо всём и сразу, — о теории панспермии (Марина убеждена, что жизнь во Вселенной не редкость), о новых фантастических фильмах (я рассказываю ей про советский фильм "Туманность Андромеды", который видел однажды по телевизору глубокой ночью; она мне рассказывает про новый польский сериал про профессора), о планах на будущее (она хочет работать в Институте медико-биологических проблем).

Я стараюсь не проболтаться о других фильмах, которые посмотрел гораздо позже семидесятых.

— Знаешь, Лёш, — серьезно говорит Марина, спустя час прогулки. Мы останавливаемся у памятника Ломоносову прямо перед зданием МГУ на Моховой улице. Шпили его подсвечены прожекторами снизу вверх так мощно, что кажется будто здание просто висит в воздухе.

Я поворачиваюсь к ней:

— Что?

Она смотрит мне прямо в глаза:

— Иногда мне кажется, что мы живём в удивительное время, — не просто хорошее и стабильное, а именно удивительное! Мы будто стоим на пороге чего-то. Но вот только чего? Сама не знаю, не могу выразиться точнее. Грандиозного, что ли. Словно история именно сейчас, в эту минуту, в этот час, в эту эпоху, в этот миг ускорила свой бег.

Я живо киваю в ответ:

— Чувствую то же самое. Как будто всё самое главное еще впереди. И мы все стоим на стартовой площадке ракеты перед запуском.

Марина улыбается своей тёплой улыбкой:

— Только бы запуск был удачным…

Она замолкает. Мы стоим под старым фонарем, свет его оранжевый. Из Садового кольца доносится далекий гул троллейбуса, откуда-то хлопает дверца подъезда. Вдруг ловлю себя на мысли, что держу ее за руку. Когда это произошло даже не помню. Ладонь у нее прохладная, пальцы длинные и сильные. Она не отдергивает руку, а смотрит куда-то вверх, на подсвеченную башню МГУ и улыбается краешком губ — так, мягко, загадочно, словно знает что-то, чего не знаю я.