Сначала молодой человек обращался к своим родителям, чтобы они имели возможность оценить семью будущей невестки и посчитать выгоду такого союза. Если собственные родители одобряли, мужчина шел разговаривать с родителями невесты или с опекунами.

По закону девица до двадцати одного года нуждалась в разрешении опекуна на любые действия — от поступления в монастырь до замужества. Так что сначала следовало получить согласие родителей, а уж потом приступать к барышне с вопросами. При этом барышня могла и отказать, а родители — нет. Слово самой невесты имело вес только после двадцати одного года.

Но Шурочка сирота, старше двадцати одного и не имеет обязательного опекуна. Зато служит в благотворительной школе герцогине Ольденбургской, значит, прапорщику следовало говорить о браке с покровительницей школы или с Петром Георгиевичем. Однако Александра могла отказать Медведеву, несмотря на одобрение брака покровителями.

Конечно, в таком случае ей пришлось бы покинуть и школу, дабы не провоцировать сплетни. Да еще без рекомендаций. А может быть, и нет. Ведь одобрение брака не значит принуждение к нему. В общем, тут все зависело от реакции покровителей.

— Я рада, что вы признали свою ошибку, господин прапорщик, — ровным тоном сказала Александра, хотя сердце колотилось где-то в горле. — А вот насчет вашего предложения руки и сердца мне есть что сказать. Пройдемтесь? На ходу мне легче думать и говорить.

Медведев с готовностью предложил руку, и они неторопливо двинулись по тропинке к заливу.

— Вы рассказали мне о депозите, о разрешении командира и дозволении опекунов. Кроме того, насколько я знаю, требуются выписки из метрических книг, выписки из родословных книг и оглашение в той церкви, которую посещает невеста. Но это детали. Меня, господин прапорщик, волнуют другие вещи.

Тут Александра сделала паузу и пристально посмотрела на своего спутника. Он шел спокойно и уверенно и слушал.

— Я совсем недавно получила место директрисы благотворительной школы и не собираюсь оставлять это место. Знаю, что обычно девушки, выходя замуж, оставляют службу, становясь женами и матерями, но… эти дети отчаянно важны для меня, Ефим Александрович. Мне важно знать, как живут эти девочки, чему учатся, как готовятся к будущей взрослой жизни. Пока я не выстроила систему обучения, которая сможет работать без меня, я не уйду.

Медведев свел темные брови, но возражать не стал.

— Второй важный вопрос — место проживания и финансы. У меня нет приданого. Нет дома, который я могу назвать своим. Служебная квартира — все, на что я могу рассчитывать. Не знаю, как обстоят дела у вас, Ефим Александрович, не интересовалась, но согласитесь, прежде чем идти в храм за божьим благословением, следует решить, как, где и на что мы будем жить.

Тут Саша снова взглянула на офицера и немного жестко продолжила:

— Вам может показаться, что я веду себя как купеческая дочь, подсчитывая убытки и выгоду от возможного союза с вами, но правда в том, что я не верю в его реальность. Кто вы, и кто я?

Прапорщик поднял голову, чтобы что-то сказать, но Александра жестом его остановила:

— Господин офицер, поймите меня правильно — я уже несколько лет жила самостоятельно, без казенной квартиры и помощи родителей. Копила на дрова к зиме или на новую юбку, пила копорский чай и грызла в пост сухари, чтобы сэкономить деньги на новые ботинки. Сейчас милостью Терезии Борисовны я имею приличную квартиру со всем необходимым, ежедневный стол и жалованье, которого хватает на платья и ботинки без экономии на рационе. Я не хочу терять эту часть своей жизни или менять ее на серый угол гарнизонной казармы из-за сплетен и чужой лжи. Для меня любой союз с мужчиной — это риск. Смертельный риск.

Медведев непонимающе вскинул длинные темные ресницы, Александра покачала головой, понимая, что ей снова придется объяснять риски для женщины, стараясь не задевать опасность беременности и родов:

— Выйдя замуж, я должна полностью довериться мужчине. Но какой он на самом деле, я не узнаю ни за год, ни за два. Любой человек показывает себя с лучшей стороны, когда заводит новые знакомства или желает понравиться.

— Я понимаю это, мадемуазель, — кивнул прапорщик, — но неужели вы считаете меня… плохим человеком?

— Ефим Александрович, — вздохнула Саша, — давайте я вам объясню на примере моего отца… Он был прекрасным педагогом. Настолько замечательным, что его пригласили обучать великого князя и его сестру. Между тем моим воспитанием он не занимался — не хватало времени. Меня учила и воспитывала матушка, пока была жива. А после ее смерти у папеньки проявился порок, который в моих глазах стер и его заботу, и любовь, и прежние добрые воспоминания. Потому что, погружаясь в игру, он не помнил обо мне, своей единственной дочери, а жаждал лишь денег, чтобы поставить на кон и снова хлебнуть пьянящего вина азарта и бесшабашности. Все, что он получал, он спускал, не скопив для меня ни рубля. Более того — отец занимал деньги у меня, из моего скудного жалованья, угрожая отозвать разрешение на работу, если я не пришлю ему хоть немного!

Медведев, кажется, оторопел от таких откровений. Шел молча, но шаг стал жестким, а брови чуть не сошлись на переносице в одну линию.

— Поэтому я никогда не стану женой мужчины, которого не узнаю — хотя бы в течение года или двух. Пока не увижу его обиженным, злым, больным и пьяным!

— Что? Мадемуазель! — возмутился прапорщик. — Зачем вам видеть меня в… непотребном виде?

— Затем, что в такие моменты человек раскрывается. Всплывает все то, что он сам прячет в себе — даже от самого себя, — небрежно пожала плечами Александра.

На самом деле внутри у нее метались два волка — Саша и Шурочка. Одна кричала: «Ты с ума сошла! Немедля извинись, потупив глазки, и сообщи мужчине, что ты его недостойна. Может быть, он проявит милосердие и не оттолкнет тебя?».

Вторая мрачно усмехалась, представляя, как сбитый с толку прапорщик убегает через кусты, испугавшись странного поведения и требований «невесты».

— Я… наверное, способен понять вас, Александра Николаевна, — остановился Медведев, уставившись на тихо шелестящие волны, — ваш накопившийся страх перед нищетой, ваш ужас от осознания, что мир несовершенен… Поэтому предлагаю вам время, чтобы лучше узнать друг друга…

Тут прапорщик сделал паузу, Александра подняла голову, радуясь тому, что ее отказ понят и принят.

— Я буду просить у ваших покровителей помолвку сроком на год. Думаю, этого времени будет достаточно, чтобы вы лучше узнали меня и мои обстоятельства, наладили систему обучения в школе и уверились в том, что я достоин вашего внимания и ваших чувств.

Саша хотела возразить, но Медведев взял ее за руку, поднес к губам, прижался, а потом выпрямился и громко сказал:

— Господа, дамы, прошу вас быть свидетелями — мадемуазель Пешкова согласилась стать моей женой!

Александра развернулась и увидела, что буквально в десяти шагах от них стоят вахмистр и подпрапорщик, а рядом с ними — разгневанная госпожа Снипперс и абсолютно растерянная чиновница Колобкова.

Саша открыла рот, закрыла, потом сглотнула сухим горлом и сказала:

— Благодарю за понимание, поручик! Думаю, теперь, когда вы сделали помолвку неизбежной, мы можем вернуться в школу!

— Я не хотел дурной публичности, Александра Николаевна, — сказал Медведев, ловя ее ускользающий взгляд, — просто воспользовался моментом. Госпожа Снипперс явно желала растоптать вашу репутацию окончательно.

Александра только поджала губы, ругая себя в голове на все лады. Надо ж было додуматься выйти на разговор с мужчиной на берег! Мало того, что их видно издалека, так еще эта дамочка втянула в историю всех, до кого дотянулась! Офицеры отводят глаза, Мария Ивановна мнет в пальцах платок, и только сплетница, не успевшая ощутить всю тяжесть «жизни по уставу», выглядит ошеломленной и обескураженной. Что ж, поделом ей!

Александра вынула часики, висящие в специальном кармашке на поясе, взглянула на них и удивленно подняла брови: